Илья Выхованец – Партия трубы в скотобойной симфонии (страница 7)

Где-то у лифта он видел базарные помещения и теперь решил прогуляться туда.

Вскоре он нашёл их: короткий широкий коридор с узкими столешницами по стенам упирался в маленькую дверь. Там была трёхэтажная комната, где по углам и по стенам сидели по всей высоте на приваренных рамах боты-поварята со своими котелками, жаровнями, сковородами, печками. Свет был только внизу, у дверей, а они сверкали сверху глазками-фонариками, готовые взяться за готовку. Пол у терминалов, где можно было заказать еду, был залит горелым жиром, чаем, различного рода массами, – следы моментов, когда у ботов происходило замыкание.

Молоху были знакомы подобные уголки ещё с его детства в индустриальных районах. Здесь можно было заказать блюдо почти любой национальной кухни, и любое блюдо на вкус будет как любое другое. Молох знал наверняка, что, хотя через терминал нельзя купить спиртное, где-то здесь можно отыскать человека – это всегда был живой человек, а не робот и не автомат, – который продавал бы алкоголь.

Молох заказал обед не глядя и присоединился к ужинающим. У столешниц стояло мало людей, обед ночной смены был ещё не близок, и присутствовали в основном те, кто закончил дневную смену или имел вовсе выходной, и теперь на закате дня собрался с товарищами выпить и закусить где-то в отстранении от общества. Все были люди ручного труда, те, кто продолжал привычный ритм и в недели шторма. Это место, хотя прямо за углом был лифт, оказалось как бы тихим закутком как раз потому, что было в двух шагах от того, чтобы быть оживлённым суетой: всё здесь просматривалось слишком хорошо для любого случайного прохожего, и потому ни влюблённые, ни наркоманы не могли бы уединиться здесь. Тут негде было присесть, не было тени, и потому это место досталось тем людям, которым наплевать на взгляды, тень, стул, которым для комфорта нужна только столешница в двадцать сантиметров шириной.

По привычке Молох полез в телефон покопаться в новостях. Ему было недостаточно двух упоминаний «Ксионка», для верности он хотел найти хотя бы третье, но ему всё не везло. Не раз и не два штормы приносили образы голубого океана, ещё несколько раз туманного города – эти образы повторялись регулярно и, в отличие от остальных, были удивительно нейтральны, даже приятны порой. Почему-то, глядя на них, он опять вспомнил о Ювенте, хотя этого объяснить уже не мог, как будто было что-то, связанное с океаном и туманом, что он видел в её квартире, но он не был уверен.

Символики «Ксионка» всё не было видно. Молоху казалось, что сам выдумал какую-то чепуху, сам об неё запнулся и теперь застыл в нерешительности, не зная, ломиться ему к дилеру силой, врать, что придёт в голову, или вообще возвращаться домой. Его раздражало это до омерзения. В одну сторону или другую, но следовало совершать решительные шаги.

Он отложил телефон и наконец-то решился выпить, он знал, что в степени его похмелья выпить ему придётся прилично, пока алкоголь не перестанет быть лекарством и станет средством увеселения, но ничего иного, чтобы встряхнуться, он сейчас не мог придумать.

Однако как раз теперь он расслышал разговор трёх мужчин неподалёку. Это были как раз люди, отдыхавшие на выходном, выпивавшие и беседовавшие в стороне. Они обсуждали какие-то житейские, квартирные вопросы, скучные вещи, веселившие их только потому, что были они пьяны, но Молох из их разговора понял, что мужчина в сером плаще с грубыми руками, – видимо, ассенизатор, наверняка носил пистолет у бедра, – жил в двадцать восьмом блоке, в том же, где жил дилер.

Молоху не нужно было стараться, чтобы расслабить мышцы лица до состояния, в котором они находятся у пьяного, он только припомнил, как говорит, когда выпьет, и подошёл к этим трём со своим поддончиком из рисового вторсырья.

– Хгражда-дане! А, хграждане… Эт самое, я подслушал, вы из моего блока… Я, то есть… недавно переехал…

Троица была уже весёлой, да и, видимо, в принципе пребывала в хорошем настроении из-за своих грядущих выходных, и его приняли радушно, с интересом глядя на трубу у него на плече, которую он с собой так и носил.

– А! Сосед! Здорова! Давай, будем знакомы.

Ему сразу протянули крахмаловый стаканчик с чем-то серо-коричневым в нём.

– Ни-ни-ни! – испугался Молох. – Вы что, я трезвен-ник!

Для доказательства он сделал выразительный жест своим поддончиком.

От ассенизатора исходил характерный запах: токсичные воды забивались в поры, приводя верхние ткани к неизлечимому гниению. Ассенизатор явно пытался скрывать этот запах помадами, но, когда он пробивался, Молоху было сложно оставаться в роли.

– Я, вот что… у меня сосед какой-то… Эт самое… В двадцать восемь – тридцать второй… Я не могу понять, у него, что ни день, то оргии… Я же по ночам работаю… вот… Мне днём надо спать… А он гудит… А как ни зайду… его нет!..

Ассенизатор со знанием дела посмотрел на него:

– Двадцать восемь – тридцать два? Ты что-то путаешь, туда только вчера три мужчины заехали. Я от них ни шороху пока не слышал, да и что слышать-то? У нас же стены…

Он выразительно постучал по лбу.

– А! Стоп… – Молох делал большие глаза, пошатываясь. – А! Нет, стоп… Я сказал «двадцать восемь»? Двадцать семь! Ёлки, так это я не у вас… Это я раньше в двадцать восьмом жил… в этом… в «Трёх башнях-14»… так это я не у вас.

Мужчины понимающе кивали.

– А если у тебя шумят, то это у тебя стенки прохудились, – экспертно продолжил ассенизатор, – там какой-нибудь богач, наверное, две квартиры соединял, перегородку снёс, а потом восстановил задешево, когда сдавать решил… в аренду… Делают так. А от застройщика стены у нас шума не пропускают, разве что ты по ним отбойным молотком будешь елозить… Так что смело можешь вызванивать предыдущего собственника, пусть восстанавливает, как было, всё это дело известное…

– Ой! Ну, спасибо вам, мужики, спасибо…

Молох стал откланиваться.

– Что, не выпьешь, что ли, даже?

– Да нет, хватит мне… Я же трезвенник!..

Молох распрощался и нетвёрдо пошёл в сторону лифта со своим поддончиком.

Он утвердился в своей мысли и спешил действовать по этому убеждению, пока не нашёл в нём изъяны, которыми уж, наверное, оно было наполнено. Квартира, в которой жил дилер Ксюшка Туфелька, имела номер 2848, а в квартиру прямо под ней, 2832, только вчера заехали три мужчины, от которых не было слышно ни шороху. Молох видел в них следователей «Ксионка», установивших слежку за Туфелькой.

Вообще-то, он свёл всего два совпадения к одному желательному для него самого выводу, и шанс, что это действительно было так, был где-то один к сотне. Впрочем, хотя за Туфелькой следил и не «Ксионк», план Молоха всё же сработал, так что не мне его критиковать.

«Ловкость рук, и никакого мошенничества, – мысленно готовил себя Молох, – ловкость рук… мошенничества – нуль… ловкость…»

Он постучал в квартиру 2848 и сразу попробовал ручку двери. Оказалась незапертой.

– Э-ге-гей! Хозяева! – крикнул он в коридор. – Героином здесь…

Он запнулся, увидев двух мужчин, стоявших неподвижно в дальнем от него углу главной комнаты.

Они смотрели на что-то, в темноте тускло светящееся, но невидное Молоху. Мужчины стояли неестественно неподвижно, и Молох прошёл в комнату, стараясь не смотреть прямо по направлению их взгляда.

Мужчины: один – щуплый, с длинным лицом и в кубинских сапогах – дилер Туфелька, второй – раза в два был больше первого и на голову выше, имел осанку гориллы, кучерявую бороду и лысую голову.

Молох смог понять, что смотрят они не в компьютер и не в телевизор, лишь по тому признаку, что телевизор висел на левой стене, сразу после прохода на кухню, а компьютер стоял в правом углу, куда Молох напряжённо пытался смотреть, чтобы не встретиться взглядом с гипнотическим образом. Там что-то переливалось, – переливалось в том роде, в каком роде штормы осциллировали, – но было что-то ещё, что-то сверх того. Молох мог угадать человеческую фигуру, стоявшую как будто на возвышении в углу, будто висевшую даже в углу на самом потолке, но в таком уже виде, что и сам потолок в том месте должен был бы подниматься, а стены уходить вглубь, вдаль. Его не покидало странное ощущение, что двое мужчин и фигура каким-то образом общаются, хотя в комнате стояла тишина.

Правая стена сразу после многосложной компьютерной станции была заставлена развлекательными аксессуарами – музыкальными и игровыми, а по низу её валялся разный хлам: пара дорожных сумок, пластмассовые коробки, какой-то мусор и три бензиновых канистры.

Эти канистры стояли как-то отдельно, всё остальное, даже на шкафу, лежало абы как, но эти три были сгруппированы и приставлены к стене.

Молох прочитал гравировку: «СевШокОйл». Она была сделана ручным штампом, и, хотя Молох не имел справочной осведомлённости, он предположил, что «СевШокОйл» – маленькая компания.

В этом случае ему приходилось только предполагать, ничего наверняка он не мог бы сказать, и сейчас он поставил на то, что в этих канистрах Туфелька забирал свой товар у поставщика. Но этого ещё было мало.

Припоминая разговор девушек на общем балконе, он стал искать какой-нибудь голографический модуль, проектор или нечто подобное, чтобы отключить гипнотизирующую фигуру. Это оказался модуль с питомцем, висевший на стене над телевизором. Молох хотел взглянуть на фигуру прямо перед тем, как она исчезнет, но у него не получилось обернуться вовремя, и он только увидел нечто вроде сворачивающегося взрыва: сотни всполохов, щупальцеобразных конечностей, вытянутых лиц простирались и удлинялись, только чтобы устремиться к центру, завернуться в спирали, а потом схлопнуться, – это произошло в какую-то долю секунды. Единственный оформленный образ, который Молох заметил, было что-то вроде жёлтого халата, в него была одета изначальная фигура.