Илья Выхованец – Партия трубы в скотобойной симфонии (страница 6)

Но тётка недовольно покачала головой и отошла, а через полминуты подошёл работник ЖК с угрозами штрафа, бессловесно истекающими у него из глаз. Молох затушил сигарету, выбросил в урну и вышел на общий балкон – огромную террасу, тянущуюся по всей окружности кратера, – чтобы покурить легально.

Где-то виднелись клумбочки, маленькие садки тех обеспеченных жильцов, кто мог себе позволить роскошь ухода за живым растением. Взрослая молодёжь, кажется, бездельничала здесь так же, как те дети в зальчике: тешила себя бессмысленными разговорами и пыталась скоротать время до того момента, когда что-то интересное начнётся или скуку можно будет снова закармливать информационным потоком.

Только одна четвёртая квартир того блока, из которого вышел Молох, имела окна, они выходили сюда. Во многих блоках окон не было вовсе – бетонные коробки.

«А когда-то, возможно, люди не могли представить окно, из которого не видно настоящего неба, – пришла ему в голову странная мысль. – Неужели мы в своём прогрессе действительно только сходим всё ниже, и нет ни спасения, ни надежды на него?» – ему саморазумеющимся казалось, что эти безоконные жилые комплексы были будущим всего жилья, точно так же как его жилой комплекс древним людям казался бездушным средством к выживанию.

Отсюда было всего четыре этажа до потолка уровня. Если снизу представлялось, что информационные панели просто выключены, то здесь создавалось впечатление, что они именно транслируют черноту, более того, что именно бездна, а не информационные панели нависли над домами.

Что-то штормовое, озонировано свежее, трезвящее и тревожное казалось Молоху в окружении. Он и не мог сказать, дело в месте, в настроении людей вокруг или в этих «челюстях».

В перила террасы был вмонтирован модуль умной рекламы. Заметив, что Молох смотрит в одну точку более пяти секунд, модуль развернул перед ним голографическую проекцию. Там заплясал старичок в шляпе, успевший за три секунды прорекламировать три фирмы. Его конечности неестественно удлинялись до тех пор, пока не отпали, дав место другим, больше походящим на конечности ящерицы, а вместо глаз моргали два как бы рта миног.

Он затараторил, дублируя свои слова цветастыми надписями, появляющимися вокруг него:

– В дорогу с… мирный… Пилюлями «Ксион-Опам», – глаза его заменились двумя схематично нарисованными синими Бафометами, символами «Ксионка». – Засни… милый… чтобы не просыпаться! – без запинки шляпник переключился на рекламу ритуальных услуг, почему-то одеваясь в цветы. – Мило, мало… жизни мало… Приходите, вас не стало…

Это был самый гадкий тип рекламы, когда цвета и формы подбирались специально в соответствии с инфонейронными ритмами наблюдателя, примерно вычисляемыми по движению глаз и физиогномическим характеристикам. Из-за этого реклама приобретала гипнотический эффект, и, даже когда наблюдатель отводил глаза, какое-то время у него оставалось зудящее желание вернуться к ярким соцветиям и пухлым формам.

И в мирное время такая реклама была гадкой, потому что заевшей пластинкой оставалась проигрываться где-то на подкорке мозга ещё долгое время, теперь же Молоха чуть не вырвало, ведь к обычной назойливости этих образов добавлялись штормовые ритмы.

Только силой оторвавшись от неё и проморгавшись какое-то время, Молох понял, что почему-то здесь транслировалась реклама «Ксионка» – компании, не имевшей особенной сферы влияния в этих краях. Оттого он вспомнил о Ювенте.

«Кто-то, кажется, ещё о жёлтом платье при мне упоминал, как на её фотографии…» – смутно припомнил он детей на сигаретном автомате. Он, впрочем, отмахнулся от этих совпадений, посчитав, что, как это бывает, видит образ своей милой во всякой луже.

Отойдя от угла, где ему навязалась реклама, он случайно оказался рядом с двумя девушками и подслушал их разговор. Первая жаловалась:

– …чёртов имплант так и не починила, уже третий день блевать тянет…

– Какой имплант?.. А, Шал-Лайл?..

«Шал-Лайлом» была фирма имплантов дополненной реальности.

– Да он… Притом я же отключила его от Интернета, но всё равно какая-то дрянь… это даже не шторма, а как будто кто-то мне в голову залез…

– Так почини.

– Да ведь денег нет. Я в фонде Штерна, а эти кретины, которые там всем руководят, не смогли, видите ли, «челюсти» предвидеть. Второй день пытаются поднять, с минуты на минуту все восстановят…

Второй день: «с минуты на минуту»?

– А ты не сможешь мне занять? Я даже спать нормально не могу.

– Да займу, чего уж там…

– Спасибо, как эту срань поднимут, я тебе верну…

Её подруга теперь ещё больше повернулась лицом к Молоху, и тот увидел укоренившиеся воспаления у неё под глазами, своего рода потёки туши, как если бы она недавно плакала, а тушь её была розоватого цвета. От привычки они уже легко сходили с её лица, да и она маскировала их макияжем, но всё же можно было понять, что она работает тестировщиком тех психосоматических консолей, которые используют на скоте для плодородности. Такие отметины отличали людей этой профессии. Он заметил, что она была в водолазке с высоким воротом и длинным рукавом, – тоже мода, известная за тестировщиками: чтобы скрывать шрамы от кровопусканий и инъекций.

Первая девушка продолжила:

– Мне порой кажется, что я с ума схожу. Вчера я перестала небесные панели видеть, вместо них только темнота…

– Так их и выключили.

– Да? – Девушка показалась озадаченной. – Ну нет… это что-то большее… Там как будто пустота надо мной, и чем больше я туда смотрю, тем больше мне кажется там. Но это я не внутри её вижу, а у меня в голове возникают образы… Причём такая жуть, какие-то кошмары…

Девушка запнулась на долю мгновения, а потом заговорила чаще, будто решилась сказать что-то важное и хотела договорить, пока подруга её не перебила:

– Я говорила, что в детстве боялась глаз? Точнее, видела их повсюду, во всякой форме, которая бы напоминала глаз, и мне всё казалось, что за мной кто-то наблюдает. У меня подозревали шизофрению, но в итоге это был просто детский страх, надо было только в терапевтическую игру играть. Так я и избавилась от этого, стала общительней, а теперь всё опять вернулось, но это что-то совершенно другое. Мой бывший, Лю Цинь, с его «не на помойке себя нашёл», начальник с прошлой работы, мачеха. Я где-то замечаю глаз, – ну, то есть что-то, напоминающее его по форме, – и мне всё время кажется, что это кого-то из них или ещё кого-то. Смотрят, ожидают, осуждают. И я не могу от этого избавиться: если я нахожусь в комнате, где уже увидела один такой глаз, то не могу уже там находиться. В своей квартире я уже штук тридцать нашла… А теперь… теперь… – девушка посмотрела наверх, на небесные панели, скривив лицо в выражении горечи и отвращения, – теперь я вижу два огромных глаза вместо неба…

– Да уж… – протянула её подруга, – ну, сходи, почини имплант, я тебе дам… хотя это странно, конечно, если ты Интернет отключила…

Девушка покачала головой:

– Я уже не знаю, если эти сволочи из фонда не распердятся, я просто пойду и потребую, чтобы они меня в гибернацию положили бесплатно. Я серьёзно опасаюсь, что с ума сойду, истерики начнутся…

– Ты знаешь, ты сейчас об этом рассказала, и я вспомнила, что у меня тоже дополненная реальность рехнулась… У меня же есть модуль с питомцами, он тоже стал глючить… Я его уже отключала, отключала, а он сам собой возвращается, притом, что Пышка, что Пончик ходят на двух лапах в форме – чьей бы ты думала? – «Ксионка», и так всякий раз падают на что-нибудь поострее то головой, то животом… Растекаются по всей квартире… Однажды я домой вернулась, а у меня в ванне как бы океанический водоворот, но только он состоит из их частей: кишки, глаза, – вопила на всю квартиру… Я понимаю, что это голограммы, и им на самом деле не больно, но всё равно жутко… И ведь я тоже от Интернета их отключила, и сам модуль… Он, наверное, к станции умного дома подключён, и та сбоит…

Первая девушка заметила, что Молох вслушивается в их разговор, и смотрела на него какую-то секунду. Замолчав, подруга проследила за её взглядом. Молох не смог быстро найтись и выдал только:

– Хорошая погода, да?

Обе они посмотрели на него, как на придурка, но Молох успел уйти первым.

«Снова „Ксионк“…» – думал он о только что услышанном.

Неоднократное упоминание «Ксионка» в местах, где эта компания не имела филиалов, потому имело значение, что шторма, подбирающие образы, которые встраивали затем в искажаемый сюжет, не брали случайное изображение со всего Интернета, а действовали более эргономично: скажем, если они хотели испоганить телепередачу в квартире 16-12, имплантируемые органы они брали из телепередач со всего блока 16; если передача шла в 14:00, днём, органы они брали из ночной передачи, идущей в 02:00. Это, конечно, я говорю очень грубо, в качестве примера, если бы их логика была так проста, то человечество легко справлялось с ними, но логика у них была, их творения имели определённую рифму, их действия были продуктивны, не трудозатратны, собственно, потому их творения и производили такой эффект, впечатление, будто то, что они являют, могло бы существовать в теории, но, упаси боже, чтобы существовало. Как бы то ни было, если человек видел определённую порнографию, демонстрируемую «челюстями», он мог вынести, что кто-то в определённом радиусе смотрел порнографию подобного рода. И когда Молох увидел символ, напоминающий клеймо «Ксионка», он мог понять, что где-то поблизости кто-то использовал технику или программное обеспечение этой компании. Из-за того же, что эти символы он встречал часто, он мог вынести, что техника или программное обеспечение «Ксионка» используется где-то поблизости довольно активно. А ведь Бум оговорился Молоху, что «Ксионк» заинтересовался расследованием смерти Ювенты, и если корпоративные следователи напали на тот же след, по которому шёл Молох, то они могли установить слежку или готовить какой-то план относительно местного дилера. Молох понимал потому, что следует сбавить шаг и действовать осторожнее, корпоративные следователи всех коммерческих компаний вообще были известны своим пренебрежением к законам как к человеческим, так и, как говорится, к божьим. Впрочем, в котелке похмельного трубача заваривался суп не только из страха.