Илья Выхованец – Партия трубы в скотобойной симфонии (страница 5)

– Не для меня, для друга.

– Очень нужно?

– В петлю лезет болезный.

Бармен покачал головой, понимающе улыбаясь.

– Ладно, есть пара человек… Я тебе скину адрес… А. Погоди. Как я тебе сброшу? Интернет, считай, упал. Если в чужие руки попадёт, со мной никто и словом больше не обмолвится.

– На бумаге напиши.

Молох достал блокнот с ручкой.

– Ёлки… – усмехнулся бармен, – я со школы ручкой не писал. Ты что, и правда, из прошлого тысячелетия, как о тебе говорят?

– Не рудимент, а рыцарь.

Бармен всё же записал ему три адреса известных ему людей.

Перед уходом Молох оглянулся напоследок на «Утреннюю звезду». Почему-то ему казалось, что он сюда больше не вернётся, и, если подумать, он был и не против, что ему нашли здесь замену и не будут скучать. Сейчас он вспомнил: утренней звездой был раньше Люцифер, – ему символичным показалось, что он начинает подъём от чёрта выше, ведь тот электромонастырь, где училась некогда Ювента, находился на самой поверхности, под небом.

Молох попытался отмахнуться от этого символизма, объясняя его себе похмельем, но как-то он действительно иначе себя чувствовал.

Он пошёл к метро, подниматься по адресам наркоторговцев.

Первый адрес оказался бестолковым. Человек, встретивший Молоха, был укурком, который мог бы продать ящик «Зомбификатора» и милиционеру, если бы тот вежливо попросил. Человек искренне пытался припомнить Ювенту по фотографиям, но, извиняясь, ничего не вспомнил.

Молох вышел от него сонный, похмелье брало своё. Ему надо было выспаться или выпить, но мог бы потребоваться трезвый рассудок, и ему казалось как-то несерьёзно и обесценивающе для его миссии отправиться сейчас спать в тёплую кровать.

Ещё один адрес он оставил на потом, потому что тот торговец не встречался ни с кем лично, всё передавал через курьеров или тайники, надо было ещё придумать, как до него можно было бы добраться.

Скрестив пальцы, в одиннадцатом часу ночи Молох вошёл в огромный кратер жилого комплекса «Уроборос-90», где находился третий адрес. Это всё ещё был один из нижних уровней, здесь жил либо пролетариат, либо асоциальный элемент.

Огромный круглый дом, бывший горным хребтом этого жилого комплекса, заключал в себе несколько кварталов многоэтажных домов, не достигавших потолка уровня. Сейчас транслируемое небо было беззвёздно, и Молоху казалась некая заключённость, безвыходная герметичность в этом месте, как будто они все находились внутри астероида, несущегося через пустоту без звёзд, без галактик.

Но здесь было и отчасти свободнее, чем на уровнях выше: наверное, было это связано с малым количеством информантов. Там, наверху, они сидели повсюду, на парапетах, перилах, у стен, складываясь друг с другом в пирамиды. К их неподвижным фигурам легко было привыкнуть, наблюдая их каждый день, а всё-таки это были живые люди, и, всякий раз натыкаясь на них глазами, нельзя было почувствовать себя в одиночестве.

Он пошёл по главной улице, отчасти потерявшись здесь. Едва он начал переходить дорогу какого-то переулка, прямо на пешеходном переходе его сбила поздно начавшая тормозить машина. Молох упал, и машина быстро объехала его, наскочив на тротуар. Кажется, водитель специально приоткрыл окно, чтобы Молох мог слышать его заливистый смех.

Молох, хромая, отошёл к стене дома, и к нему подбежала женщина с лицом, очень вызывавшим доверие.

– Всё хорошо? С вами всё в порядке? – обеспокоенно причитала она.

Только Молох хотел её успокоить, как почувствовал, что её руки шарят у него где-то в районе внутренних карманов пиджака. Он даже не стал её останавливать, потому что, кроме бланк-телефона, как все цивилизованные люди, никаких ценностей с собой не нёс. Он только стал долго смотреть ей в глаза.

– Ну ладно, хорошо… – пробормотала женщина, разочаровавшись что-то найти.

Притом с этим она не ушла, а лёгким подталкиванием стала отсылать Молоха, как будто вежливо выпроваживала разговорчивого гостя на пороге.

«Ну и манеры у них здесь, – думал Молох, хромая прочь, – хоть проснулся немного, и за то спасибо»

Неоновые вывески сверкали так обильно, что перспектива сбивалась, повороты и дороги сложно было заметить, казалось, он идёт сквозь взвесь неона под чёрной бездной неба, где только дроны со своими посылками и камерами крутились, как вороньё над полем битвы – или без неба, как мухи над люминесцирующим в гниении дерьмом.

От этой свалки у него начинала болеть голова.

«Надо поесть сахару, – думал Молох, – сахар помогает при похмелье. Нет, сначала к дилеру, дилер что-нибудь даст. Нет, нельзя, лучше сахару. Тогда сначала сахару…»

Не знаю, откуда он взял эти сведения про сахар, но когда он съел пирожное с кофе в уличной пекарне на колёсах, он действительно смог взять себя в руки и начать искать адрес.

Дилер жил в стене кратера, в подпотолочных этажах. Подняться туда можно было так же свободно, как пройти по улице, но здесь уже начинались общности, полуплеменные сообщества, и чем у́же они были, тем больше неприязни Молох чувствовал во взглядах.

На больших планах эвакуации, вывешенных, как карты отделений в больнице, и исписанных, и изрисованных, план помещений казался прост, геометрически правилен, но в итоге очень сложно было сориентироваться в коридорах и общих помещениях, которые из-за многочисленных торговых и игровых автоматов, кластеров бланк-техники и парковочных мест для ботов и мобильных средств передвижения казались сливающимися в единую, вечно ширящуюся или сужающуюся кишку, какой представляется порой ночная улица, переполненная людьми.

Всякий этаж, то есть остановка лифта, включал два этажа квартир. Входы в те квартиры были как бы с двориков или залов с антресолями по второму этажу. Тёмно-синие стены с рельефом чешуи и лёгкой позолотой, перила и ступени под камень производили впечатление величественной старости, а вместе с этими антресолями поднимались образы отелей и салунов из фильмов о древнем Западе. Впрочем, правильнее сказать, такое впечатление осталось бы, не будь здесь людей: сейчас, когда Сеть по большей части сделала ручкой, люди оставались дома без работы и успели заскучать без неё, их монотонные домашние развлечения не могли удержать внимания третьи сутки, и эти высокие коридоры освещали своими многочисленными неоновыми цветами отдающие тоской лица, казавшиеся в чём-то мертвецкими. Молоху казалось, что именно в таких толпах созревает нередко та бессмысленная, жёлчная ненависть со скуки, которая перерастает в жутчайшие события, когда даже зачинщики чешут в затылке и не могут понять, с чего, собственно, всё началось.

Поднявшись на этаж, где жил искомый дилер, Молох несколько потерялся, оглядывая этот народ, эти помещения. Он подошёл к сигаретному автомату, оглядывая ассортимент, не находя того бренда, который обычно курил. Прямо на этом автомате, между прутьев, поддерживающих антресоль второго этажа, сидели два ребёнка. Мальчишка, помладше, по-обезьяньи качался на завитке арматуры, а более мудрая девочка сидела по-турецки, пусто глядя вниз на Молоха.

– У нас телевизор стал показывать про мир животных. Какие идиоты до сих пор смотрят про мир животных? – последнюю фразу девочка взяла, видимо, от родителя.

– Мы смотрим. Там интересно. Ты знала, что раньше кошки носили жёлтые платья и ходили на четырёх лапах?

– Чепуха, только люди раньше ходили на четырёх лапах. У нас про это реалити-шоу было. А почему ваш мир животных у нас показывают?

– Я не знаю, у нас тоже показывают не то, что мы хотим. Комедии… – последнее мальчишка сказал важно, будто только недавно узнал это слово, – ты видела ту комедию, где люди женятся, заворачиваются в куколку, а потом появляется паук с двумя лицами?

– Наверное, всё перемешалось, поэтому дома и скучно теперь.

– Так всегда теперь будет? Это конец света…

Девчонка тяжело вздохнула и тоже, очевидно, цитатой от взрослых подытожила:

– «Челюсти»…

– Чего не спите, детвора, не поздновато? – весело спросил Молох.

Оба ребёнка посмотрели на него, как на заговоривший пень, – толпа взрослых явно смешалась для них и стала общей неодушевлённой массой, которой нет дела до них, а потому и им до неё не было дела.

Купив каких-то сигарет, Молох отошёл в единственное тихое место, где бы его не толкали, – в угол коридора, под бок автомата с напитками, – и закурил. Он видел сейчас квартиру, где жил дилер: 2848. Дверь казалась самой обыкновенной, даже дверь прямо под ней была более обшарпана, и не поймёшь, что проживает асоциальный элемент.

Впрочем, прямо сейчас из квартиры дилера вырвалась девушка в явно расстроенных чувствах. Она кричала что-то внутрь квартиры, и её слов Молох не разобрал, но ответ ей расслышал отчётливо:

– Да, прощай…

Это было сказано как-то холодно и отчётливо, и как будто бесчеловечностью веяло от этой фразы, хотя и неясен был контекст. Всё же девушку, которую явно связывали с отвечавшим мужчиной долгие отношения, этот холод шокировал, так что слёзы высохли в момент у неё на лице. Она закрыла дверь и устремилась прочь.

К Молоху подошла пожилая тётка сварливого вида и молча показала куда-то, даже не глядя в том направлении, Молох мог понять, что там висит знак, запрещающий курение. Тоже молча он показал на потолок, где шелестела, как сухая листва, клапанчатая сетка вентиляции, покрывающая где-то треть всей площади потолка как в коридоре, так и в общем зале. Такая вентиляция могла, казалось, вытянуть из тебя табачный дым ещё до того, как ты его выдохнул.