Илья Выхованец – Партия трубы в скотобойной симфонии (страница 2)
Молоху пришлось за столом консьержа отчитываться о цели визита, дожидаться, пока его найдут в списках приглашённых, а до квартиры Ювенты его вёл коридорный.
Первые сорок этажей, видимо, были заняты жилплощадью попроще, а его подняли выше, где на британский манер квартиры каждого этажа соединялись не коридором, а внешней террасой, несколько затенённой искусственно опыленными, вечноцветущими лианами.
По рекламным экранам гуляли информационные ветра, нанося свои жутковатые интерпретации человеческих образов. После открытия дверей лифта Молох увидел, как проекция на доме напротив как раз исказилась под одним из порывов такого ветра: рекламирующая шампунь девушка побледнела, улыбка сползла с её губ, и когда она провела пальцами через волосы, желая продемонстрировать их шелковистость, те клоками потянулись, оторвавшись, за её руками, а потом зазмеились в них, как ком тонких тёмных червей.
Благодаря многослойности охранной системы, жильцы здесь могли оставлять свои квартиры незапертыми, и такой оказалась квартира Ювенты. Коридорный, проявляя вежливость, всё же постучал дверным молоточком. Молоха несколько раздражали его чопорные манеры, и он распахнул дверь, будто был здесь уже неоднократно.
– Ничего, меня ждут, – сказал он, но осёкся, едва заглянул внутрь. – Боже милый…
– Сучий потрох, – вторил коридорный, увидев то же самое.
Входная дверь открывалась сразу в гостиную, и там, среди разорванных штор, разбитых тарелок, сожжённой техники, сидела, издавая неразборчивые стоны, Ювента. Она была занята тем, что грызла собственную руку, на которой в некоторых местах уже проглядывала кость. Вторая рука была пока цела и занималась тем, что вбивала кухонный нож в пол, затем выдёргивая его оттуда. Откуда-то из волос на макушке стекала кровь, она собралась на подбородке и, начав запекаться, образовала там мерзкую желеобразную сосульку, трясущуюся при каждом вздохе Ювенты, но так и не отпадающую.
– Как это, как это?! – глупо забормотал Молох.
Он подбежал к ней, схватил за плечи, с трудом пытаясь собраться с мыслями, что следует делать в такой ситуации. Он не раз видел передоз, пару раз белую горячку, но это было чем-то другим.
Ювента бессмысленно посмотрела на него, из горла её раздалось:
– Наташа Ростова, Пушкин… Пушкин…
– Эпилепсия?.. – робко предложил коридорный, со страхом глядя на девушку.
Молох взглянул на него, как на идиота.
– Ну, или нет… – сказал тот, – пойду, позвоню кому-нибудь…
Молох ещё раз заглянул в опустевшие глаза Ювенты и окликнул коридорного, бывшего уже в дверях.
– Постой! У тебя нет бланк-телефона?
– Вот, а что ты думаешь? – тот подошёл, протягивая раскладной служебный аппарат.
Молох не хотел, чтобы то, что он думал, оказалось правдой, и потому промолчал. Он позвонил на номер Ювенты, но тот оказался отключён от сети.
– Что такое? – спросил коридорный, глядя на мрачного, как-то за секунду осунувшегося Молоха, который, поднявшись на ноги, даже пошатнулся.
Прежде чем ответить, он огляделся ещё по квартире в слабой надежде, что вокруг просто нет техники, к которой чип-татуировка Ювенты мог бы подключиться, но нет, здесь был и телефон, и компьютер, и станция умного дома, которая, скорее всего, была настроена на принятие вызова в любой точке квартиры.
– Она отключена… – всплеснул руками Молох.
Коридорный только непонимающе глядел на того.
– Дечипирована… это Лукиево безумие…
– Да ну! Это же случай один на миллиард…
Молох снова посмотрел на него, как на идиота, и вышел на террасу.
Глава 2. Ювента мертва
Вскоре здесь уже были представители трёх следственных комитетов: корпоративного от «Ксионка», районного и добровольного, члены которого ещё по старой памяти называли себя «Следственным комитетом Российской Федерации», – начались торги за право расследовать дело.
Районные следователи не имели здесь большого интереса и участвовали только для своей статистики, следователи «Ксионка» хотели забрать это дело себе только для того, чтобы узнать, что его подоплёка не касается чести компании: если это их действительно не касалось, они перепродавали дело в другую фирму, а если касалось, раскрывали, оставив результат в тайне. Интуитивно Молох доверял только СК РФ, хотя вообще старался взаимодействовать с национальными следователями как можно меньше: эти люди работали за минимальную плату и почитали себя рыцарями в некотором роде, блюли какую-то свою честь, верность президенту и прочим идеалам, но в действительности это были не столько рыцари-монахи, сколько воинствующие гусары, считавшие любые средства приемлемыми, если речь шла о раскрытии дела.
Молох не успел сбежать сразу, и теперь ему пришлось дожидаться окончания торгов, чтобы дать показания.
В это время он сидел на диване перед большим экраном на противоположной стене. Стараясь не смотреть на следы крови на полу, оставшиеся после Ювенты, он разглядывал фоновую заставку на телевизоре. Это была смоделированная картина, выглядящая как фотография: небольшой в масштабе всего пейзажа фрегат вплывал в огромную волну, вздымающуюся так высоко, что почти нельзя было видеть неба, а сквозь водяную толщу проглядывал своего рода мегаполис, зубчатый городской ряд с одним карьером-улицей в центре, он как бы вздымался вместе с волной с морского дна и будто находил на фрегат вместе с ней. Вода переливалась глубокой зеленью, а город отливал красно-жёлтым огнём по своим улицам и домам, и как бы через туман, водяную дымку проглядывало его освещение. Чем больше Молох разглядывал город, тем больше деталей находил, и ему постепенно начинало казаться, что это как раз город реален, а не фрегат, вплывающий в него, – и так что корабль находится ещё на завидном месте.
Торги за следствие выиграл СК РФ, и высокий лейтенант Бум с костистым лошадиным лицом прямо здесь, среди беспорядка Ювентиной квартиры, стал допрашивать Молоха.
Чтобы быстрее покончить с этим, тот всё рассказал откровенно и не стал спорить, когда Бум с недоверием отнёсся к идее о дечипированности Ювенты.
– Вы знаете, какой шанс такого заболевания? – спросил он.
– Один к миллиарду?
– Где-то так, да. И вас это не смущает?..
– Меня смущает, что красивейший человек, которого я когда-либо знал, доведён до состояния домашней скотины. Остальное, признаться, меня мало интересует. Вы не могли бы не курить здесь?
– Не думаю, что хозяйка будет возражать. Вот это видели?
Он достал из кармана целлофановый пакет для улик, где находилась пара стеклянных шприцев и несколько прозрачно-жёлтых капсул для них.
– Нет, что это?
– Научное название – «Гипернитродифенгидрамин», в народе известен как «Зомбификатор». Знаете почему?
– Нет.
– А догадаться не можете?
– Нет.
Лейтенант Бум посмотрел на него долгим взглядом.
– Ваша барышня увлекалась чем-то потяжелее табака, и, возможно, её состоянию есть более простейшее объяснение, чем Лукиево безумие.
– Здорово… Теперь я свободен?
Молох поднялся.
– Я с вами свяжусь, – сказал ему Бум на прощание.
Ответом тому был только вялый взмах руки.
Молоху действительно сначала не было большого дела до того, от чего сошла с ума Ювента. Он был убеждён, что это Лукиево безумие, по той причине, что видел его уже несколько раз. В его детстве, в заводских общежитиях в индустриальном муравейнике Горнопосельск, шансы заразиться таким безумием были совсем не один к миллиарду, как здесь теперь. Тем не менее большинство заражений происходили как раз среди любителей подпольных развлечений.
Тогда был распространён какой-то дешёвый стимулятор, который вводили прямиком в костный мозг, он позволял не спать вообще около пяти дней, а то и неделю. Какие-то воротилы пользовались этим, чтобы вводить клиентам вирус, предоставляющий им контроль над всей информацией в чипе-татуировке. По щелчку пальца они выкачивали все ценности и оставляли чип изгнивать, натыкаясь в своих процессах на самого себя, что приводило как раз к так называемому безумию Луки.
За этой болезнью, кажется, так и не смогли пронаблюдать в лабораторных условиях, и информации о ней у нас осталось столько же, сколько было у врачей позапрошлого средневековья о бубонной чуме. Даже это имя – «Лукиево безумие» – неофициальное название, происхождение которого неясно. Кто-то говорил, что Лукием или Лукой звали первого больного, кто-то отсылал к апостолу Луке, который был врачом, – эта болезнь, мол, даже святейшего доктора довела бы до безумия. Молох, например, всегда больше верил в самую малоправдоподобную версию о том, что она названа по исковерканной форме имени «Люцифер» – Люциферово безумие, потому что больные, отсечённые от чипа-татуировки, чувствовали себя бессмысленными и отделёнными от Бога-Сети, как Люцифер себя чувствовал, низринутый с неба, а муки их, как это выглядело со стороны, были подобны адским.
Вряд ли Ювента стала бы вводить себе что-то в спинной мозг, да и странно было бы, если инфоинженер из «Ксионка» стала покупать свои дозы в вонючих подворотнях, где только и можно найти плод подобных афер.
Как бы то ни было, неприятно смотреть на человека в таком низком положении, до какого может довести Лукиево безумие. Десятикратно это неприятно, если этот человек тебе небезразличен.
Но если ты ещё и в некотором роде обменялся жидкостями с этим человеком, то разговор о неприятном как бы переходит в другую плоскость. Молох не знал, можно ли заразиться Лукиевым безумием, а тем более от только одного поцелуя. Казалось, эта болезнь должна вести себя иначе, чем простуда или грибок. И сейчас он не мог вспомнить среди страшных историй о безумии, – а ведь слышал он их в детстве достаточно, и были они все разной степени фантастичности, – всё равно ни одной он не мог припомнить, чтобы кто-то заразился безумием даже через секс или через чих в метро. С другой стороны, всё-таки никто так до сих пор и не понял, как безумие работает, так что, в общем-то, могло оно каким-то образом быть и вирусом, и новым штаммом чумы, и спорами инопланетного растения. Молох возвращался к этой мысли не раз и не два, но сам себя он успокоил тем, что его беспокойство происходит из суеверного страха перед безумием Луки, которое с детства жило в нём, как и во всех людях, сталкивавшихся с загадочной болезнью лицом к лицу.