Илья Выхованец – Партия трубы в скотобойной симфонии (страница 1)
Илья Выхованец
Партия трубы в скотобойной симфонии
Вступление
Далёкое прошлое, год 2014 до их эры. Николай Гоголь давно мёртв, и даже при жизни онанизм не был ему свойственен. Города разрослись и слились в единое целое, границы стран размылись, и государственная власть потеряла свой авторитет, превратилась в церквеобразный элемент общества с юридическими законами, соблюдающимися добровольно, как раньше соблюдались заповеди, и патриотическими символами, носящимися как знаки отличия на видных местах. Реальная власть перешла к компаниям, ограниченная только их финансовыми возможностями протянуть щупальца новых, комфортнейших рабочих условий в соседние районы, кварталы, жилые комплексы, этажи, коммунальные квартиры-поселения. Создан новый вид формы материи – информационная, и вокруг всех обитаемых планет, начиная с Земли, возведены Маяки – искусственные спутники, генерирующие информационное поле. Оно заменило Интернет, доступ к нему можно получить из любой точки, находящейся внутри инфополя. В физических серверах больше нет необходимости, вся информация существует взаимосвязанно и едино в информационном поле. Сейчас никто больше не владеет компьютерами, телефонами, машинами, паспортами, банковскими картами – все необходимые данные хранятся на чипе-татуировке, вживлённом каждому горожанину в костный мозг; в любой момент любой человек может подключиться к любой доступной бланк-технике: компьютеру, телефону, машине любого рода, которые без числа разбросаны по пангородам всей вселенной, – и зайти в любой из своих аккаунтов с тем же удобством, как будто это личная техника. У этой системы нет минусов: доступ к содержащейся на чипе-татуировке информации третье лицо может получить только с сознательного позволения гражданина – носителя чипа, и число грабежей, мошенничества, воровства снизилось до рекордных показателей за всю известную историю человечества. Конечно, теперь грабители используют новые методы – гипноз, хакинг сновидений, внушение, доведение до безумия информационными рекламами-вирусами, но высокая квалификация, необходимая злоумышленнику для подобных операций, снизила число этих операций до вышеупомянутых рекордных показателей.
Существует всего один небольшой минус: информация, привязанная к личности, изменяется вместе с личностью, а меняющаяся информация меняет инфополе, изменения же в инфополе изменяют информацию, привязанную к личности, а та изменяет личность. Безумие ретранслируется само собой, вирусы сводят с ума, разрушающийся аккаунт разъедает душу, распадающаяся душа образует информационный призрак. Впрочем, подобные случаи редки.
Бо́льшая часть вышеизложенной информации читателю, вполне возможно, уже известна. Совершенно точно всем известен год, о котором я собираюсь рассказывать, – 2014 год до их эры. И если кто-то может подумать, что интересующие меня события произошли лишь по случайности в этот знаменательный год, я скажу сразу: это будут те самые критические недели, после которых мир вышеописанный стал миром ныне известным, и будут они иметь самое прямое отношение к источнику этой перемены. Но я коснусь темы малоосвещённой, расскажу о человеке, чья роль была ключевой, хоть и не по его воле, в том, как сформировалось известное нам сейчас информационное пространство, а также загляну немного в тот мир, который мог бы достаться нам вместо нынешнего, если бы не существовало этого человека.
Глава 1. Ювента
Этот человек – Бадралцэцэг Молох-Цимлянский, или просто Молох. Он был трубач, в начале этой истории работавший и живший в Байкале. Этот район, где многоуровневые улицы проходили между многоуровневыми реками разбитого на части некогда озера Байкал, считался, благодаря количеству экологизирующих станций, курортным. Впрочем, Молох был из тех людей, что всюду ищет чернейшую, прокуреннейшую дыру, и сейчас он находился на нижних уровнях, в баре у подземной запруды, где давал концерт вот уже вторые сутки.
Наконец выходные, выделяемые своим работникам соседней компанией «Ксионк», стали подходить к концу, гуляющие постепенно уходили отсыпаться, и бар пустел. Молох, оставшийся последним из своего музыкального трио стоять на ногах, доиграл последнюю партию и стал складывать трубу в чехол.
Он понял, что не расслаблял спину вот уже пару часов. Рубашка промокла и порвалась на локте, хотя Молох не мог уже припомнить, как это могло произойти.
Его трио заплатили четыре часа назад, последние партии он доигрывал уже по своему желанию. За это Молоха здесь любили – трубач он был далеко не самый лучший, но когда впадал в раж, его сложно было остановить.
Полный бармен, который успел начать смену, сдать её и принять новую, пока Молох играл свой концерт, добродушно глядел на его сборы.
– Новую пассию себе нашёл, Молох? – мимоходом спросил он.
Бессонным мозгом Молох не сразу понял, что он имеет в виду, дела вчерашнего дня казались историей прошлого века. Но потом в голову постепенно вернулся образ Ювенты, темноту похмельно-пьяного рассудка разрезала светящаяся кайма, обрамляющая её шевелюру, когда она сидела перед Молохом, заслоняя головой огненно-красный светильник, в нос попытался пробраться аромат её духов, несмотря на свою ненавязчивость, каким-то образом доминировавший над застойными, тяжёлыми запахами этих мест.
Он отвернулся от бармена, пряча глупую улыбку.
Тот снова спросил:
– Ну, скажи мне, ты ведь ей позвонишь хотя бы?
Молох всё ещё ничего не ответил, но дурацкая мальчишеская улыбка, не сдерживаясь, уже растягивалась по лицу.
– Кобель! – также с улыбкой бросил бармен вслед, когда Молох уже направился к выходу.
Воздух снаружи сложно было назвать свежим, и всё же он трезвил, как может трезвить солнечный свет.
Молоху нравились эти нижние уровни – в основном пустынные, здесь были только автоматизированные цеха, немногочисленные жилые дома специалистов, работавших на тех цехах, пара заведений, подобных этому. Освещение здесь не менялось в зависимости от дня и ночи, как на верхних уровнях, между зданиями оставались просторы, как долины между горами, а сами здания напоминали замки или те же горы, – массивность была их технической необходимостью, так как первостепенно это были не жилые или рабочие помещения, а колонны, поддерживавшие уровни выше.
Молох направился к метрополитену, чтобы подняться домой. Жил он на средних уровнях, в малоприятном монотонном районе-муравейнике, откуда уже три года надеялся съехать.
У самой станции «Новонью-йоркская» шумели водопады. На три квартала во все стороны простирались надомные сады, но дальше начинались те спальные витиеватые районы, которые изменялись во всех точках земного шара только на незначительные, незаметные детали, так что, перенесись человек по случайности из ЖК «Натрий-64», где жил Молох, в какой-нибудь «Цветок Амброзии LXXVI» где-то в южной части Африки, мог бы подумать, что просто завернул за угол.
Здесь уже не было шумных цехов, по улицам не ходили то жаркие, то прохладные ветра, которые такие цеха пускали, не было звёздной россыпи белых ламп, освещавших нижние уровни. На трёхсотметровой высоте потолок был перекрыт информационными панелями, транслировавшими небо с поверхности, сейчас закатно-сумеречное, а работали здесь в основном в офисных дворцах компьютерных компаний.
Заметив в конце улицы один из таких дворцов, усаженный рядами информантов, которые в своих металлических шлемах казались армией стальных опят, Молох снова вспомнил о Ювенте. Она работала инфоинженером в «Ксионке».
Его привлекало в ней не только то, как её ноги выглядели в кожаных штанах, хотя и это был образ, определённым образом беспокоивший Молоха. Его привлекало то, что, занимая начальственную должность, в свой выходной она спустилась в место вроде «Утренней звезды», что она не оставила бокал мартини недопитым, хотя уже едва сдерживала рвотный порыв, и то, как она, удовлетворив тот порыв, остановилась перед туалетным зеркалом, шатаясь, и перекрасила губы помадой. Впрочем, чем больше Молох думал об этом, тем больше понимал, что привлекало его и то, как она чихала, и то, как расплачивалась по счёту, даже та салфетка, которой она вытерла губы перед уходом, теперь отдавалась в его памяти сердечной сладостью.
– Чёрт, – более того, теперь популярная музыкальная группа «Заря эпохи», которую он до этого презирал, но которую любила Ювента, казалась ему не такой плохой; даже «Ксионк» с его деспотическими замашками, – олицетворение того бездушного капитализма, что, по мнению Молоха, язвой распространился по обществу, – даже его образ как-то потеплел, стал в чём-то милым в молоховской голове просто оттого, что Ювента работала там.
«Влюбился, сволочь, что ли?» – думал Молох, опять ощущая эту дурацкую улыбку на губах.
Они договорились встретиться через два дня, и Молох провёл их, вопреки своему обыкновению, отсыпаясь, трезвея, наведываясь в баню, выпаривая и выглаживая свой единственный костюм.
Он должен был зайти за ней в её квартиру. Квартира находилась на пару уровней выше его, где надомные сады распространялись куда обширнее.
Дом Ювенты как раз был одним из заросших. Это было профессиональное общежитие, в каких проживало большинство постоянных работников «Ксионка». Фойе здесь было выложено плиткой Пенроуза, окна застекляли витражи с мифами о программистах, а стены настолько плотно заставляли информанты, сидевшие друг у друга на плечах в пурпурно-чёрных цветах компании и полированных шлемах, что самих стен и не было видно.