Илья Тё – Украина. Небо (страница 4)
И в то утро, 28 августа, она вошла в этот зал с тем же чувством, с каким заходила тысячу раз до этого. С лёгкостью, с предвкушением. И с любовью.
Тренер – Илья, в прошлом мастер спорта международного класса по тяжёлой атлетике, даже на чемпионат Европы когда-то ездил. Травма колена в двадцать семь поставила крест на большой карьере, так что теперь он работал в элитном зале в Москва-Сити с такими же, как Анна, «супер-клиентами» – богатыми и красивыми. Платили хорошо, да и был «свой среди своих» – Илью уважали. Спортсмен!
Встретил у входа, кивнул.
– Давай, Анюта, сегодня база. Разогрелась – и на присед. Работаем до отказа, потом подсобка: румынка и ягодичный в тренажёре.
– А вес увеличим? – спросила Анна, заправляя розовую прядь под резинку. А то давно уже топчемся на одном месте, хочу прогресса.
– Да куда ты гонишь постоянно, чемпионка, блин? Не переживай! Твоя сотня уже близко, добьём!
И они принялись «добивать».
Разминка. Растяжка. Пустой гриф – на плечи, присесть, встать, прочувствовать. Потом пятьдесят. Семьдесят.
– Ну что, готова? – Илья подошёл ближе, готовый подстраховать. – Сотню не дам тебе сегодня, но девяносто давай попробуем.
– А давай!
Она ушла вниз. Поднялась. Потом ещё раз. Ещё. Девяносто килограммов. Для девушки вес серьёзный, особенно для такой лёгкой как она. Штанга давила на плечи, ноги гудели, но она держала спину, держала ритм, силы хватало с избытком. Стройное, но крепкое и тренированное, закалённое постоянными нагрузками тело выло и требовало ещё.
– Дыши, не зажимайся! – голос Ильи донёсся откуда-то сбоку, словно издалека, зотя стоял он совсем рядом. – Ещё два.
Она пошла вниз. Потом вверх. Мышцы горели. В глазах чуть потемнело.
– Жим в становой потом? – выдохнула между подходами.
– Румынка сегодня. Становую в пятницу оставим. Всё по плану.
Снова вниз. Снова вверх. И вдруг…
Она не упала. Не споткнулась, не сорвалась, не повела спину. Ноги просто перестали держать. Как будто кто-то выключил рубильник.
Штанга рухнула сверху – девяносто килограммов железа, ударили по спине, отскочили, покатились по полу.
Анна лежала на мате и смотрела в потолок. В голове было удивительно пусто и ясно.
Илья был над ней через секунду, откинул штангу как тряпку, и завис бледный, трясущийся, не зная, за что хвататься – за её спину, за шею, за телефон.
– Аня? Аня, ты как? Аня!
Она хотела ответить, но губы слушались плохо, будто через наполненный ватой рот. Хотела пошевелить рукой – рука не двигалась. Ногой – нога молчала.
Совсем. Как будто их не было вовсе.
– Я не чувствую своего тела, – сказала она.
Голос был ровный. Удивительно ровный и спокойный. Как будто это говорил кто-то другой, стоящий рядом и смотрящий со стороны.
Илья побежал звать помощь.
Скорая приехала через десять минут. Реанимация – через тридцать.
Анна лежала на носилках, смотрела в потолок машины, слушала сирену и думала почему-то только об одном: «Почему я не чувствую боли? Ведь штанга упала прямо на спину. Должно же быть очень больно».
Но боли не было.
Совсем.
Глава 3. Одна
НИИ нейрохирургии имени Бурденко, Москва. Сентябрь 2025 года.
Сознание возвращалось кусками, как радиосигнал из зоны помех.
Первый раз – тьма. Абсолютная, плотная, как вода в океане на глубине. Она не знала, открыты у неё глаза или закрыты. Она не знала, есть ли у неё глаза.
Потом – звук.
Писк. Ритмичный. Навязчивый. Где-то справа, близко. Кардиомонитор – она знает этот звук по фильмам, которые смотрела с ноутбука в постели, попивая чай с медом.
Теперь она слышит его вживую.
Первая мысль: «Почему темно?»
Вторая: «Я не могу пошевелиться».
Третья – пустота. Абсолютная. Как будто её залили бетоном, оставив только голову.
Она пробует поднять руку. Правую. Ту, которой обычно держала телефон, красила губы, поправляла волосы перед камерой.
Ничего.
Тишина в мышцах. Ни импульса, ни дрожи, ни даже намёка на движение.
Она пробует снова. Мысленный приказ – чёткий, громкий крик внутри черепа: «Поднимись!»
Мышцы молчат.
Левая рука – то же самое.
Ноги – тишина. Глубокая, могильная.
Она пытается повернуть голову. Получается. Шея слушается. Вправо, влево. Шорох подушки, ткань наволочки касается щеки. Хорошо. Голова живая.
Она пробует открыть глаза.
Правое – темнота. Абсолютная. Как будто глаз закрыт, но она знает – он открыт. Веки двигаются, ресницы касаются чего-то, но изображения нет.
Левое – серая муть. Что-то движется, тени, размытые пятна. Далеко или близко? Не понять. Глаз не фокусируется.
Она моргает. Левым глазом – серая муть. Правым – чернота.
Снова моргает. Без изменений.
Это сон. Точно сон. Наркоз ещё не отошёл. Сейчас она проснётся, откроет глаза и увидит белый потолок палаты, капельницу, медсестру с добрым лицом.
Она пробует снова – руки, ноги, глаза. С тем же результатом.
Снова. И снова. И снова.
Тишина.
Она накатывает не сразу. Сначала холодок в груди. Потом – удушье. Потом – взрыв.
Сердце колотится так, что монитор заходится визгом. Сигнал тревоги – высокий, пронзительный. Она пытается закричать – из горла выходит только сиплый хрип. В горле трубка, пластиковая, скользкая, мешает дышать, давит на корень языка.
Она задыхается.
Голова мечется по подушке. Влево-вправо, влево-вправо. Это единственное, что двигается. Как у сломанной куклы, у которой вырвали провода.
Чьи-то руки. Хватают за голову, фиксируют. Тычок в плечо – игла. Холодная жидкость разливается по вене.
Темнота…
Второй раз сознание возвращается медленно, кусками, как мозаика, которую собирает ребёнок – криво, не попадая краями в края.
Она понимает, что лежит. Понимает, что не может двигаться. Понимает, что не видит.