Илья Тё – Украина. Небо (страница 6)
Врач молчал. Потом снова кашлянул в запястье.
– Я знаю, это трудно принять. Почти невозможно. Если вам нужна будет помощь психолога – мы можем…
– Не нужно.
Она сказала это так ровно, что врач поперхнулся на полуслове.
– Можно я… Я хотела бы побыть одна.
Удаляющиеся шаги. Дверь закрылась. Было ясно что доктору трудно с ней говорить. Он боялся проронить даже лишнее слово.
Опять тишина.
Анна лежала и смотрела в потолок, которого не видела. Пыталась представить, как она теперь выглядит. Культи вместо рук. Обрубки вместо ног. Тело, которое кончается там, где раньше начинались локти и колени.
Она не могла это представить. Никак. Мозг отказывался рисовать картинку.
Рядом всхлипнули.
Мать.
Она всё это время была здесь. Молчала. Сидела и молчала, пока врач говорил.
– Мам?
– Я здесь, доченька. Я здесь.
– Ты знала?
Пауза. Длинная, бесконечная.
– Знала.
– Почему не сказала?
Мать заплакала. Громко, навзрыд, не стесняясь, не прячась.
– Я не могла… Анечка, я не могла тебе сказать… Ты и так… ты столько пережила… я думала, пусть врач… пусть он… я не могла…
Анна слушала её плач и чувствовала странное спокойствие. Как будто всё это происходило не с ней. Как будто она смотрела фильм про чужую жизнь.
– Всё нормально, мам. Я понимаю.
– Анечка… прости меня… прости…
– За что?
– Но это же врождённая патология… Я не знала, но получается это я виновата и..
– Никто не виноват. Успокойся. И не плачь пожалуйста. Уже всё позади.
Она сказала это и удивилась собственным словам. Позади? Это было только начало. Но маме не нужно было этого знать.
Мать подошла, села на край кровати. Анна чувствовала, как матрас продавился под тяжестью тела. Чувствовала кожей – там, где кожа ещё чувствовала.
– Анечка, мы справимся. Мы обязательно справимся! Я буду за тобой ухаживать. Мы купим специальную кровать, я выучусь, научусь всему. Ты не думай, я сильная. Я ради тебя всё выдержу!
– Мам.
– Что, доченька?
– Ты не обязана.
Мать заплакала ещё громче.
– Конечно обязана! Ты моя дочь! Я никогда тебя не брошу, слышишь? Никогда!
Анна молчала. Ей хотелось обнять мать. Хотелось прижать её к себе и сказать, что всё будет хорошо. Но обнимать было нечем.
– Я знаю, мам. Я знаю.
Она лежала в темноте и слушала, как плачет мать. И думала о том, что теперь у неё нет даже рук, чтобы вытереть мамины слёзы.
Оказывается, мать прилетела на второй день после того, как узнала. Сняла квартиру рядом с больницей, приезжала каждое утро, уходила вечером, когда выгоняли. Кормила с ложечки, подкладывала судно, переворачивала, чтобы не было пролежней. Смотрела. Молчала и плакала.
А теперь говорила, говорила и говорила.
– Анечка, сегодня папа звонил! Там, в Краснодаре, он уже комнату тебе отдельную приготовил. Мы в гостиной будем жить, ложиться вдвоём. А тебе выделим вторую, самую лучшую! И кровать он уже специальную купил, помнишь я говорила, что ищем? С электроприводом, на ней можно и лежать и сидеть! Соседи помогают, кто деньгами, кто советом. Все-все. Люди, такие хорошие! Тётя Зина из пятой квартиры обещала приходить, помогать. Она на пенсии, пока мы на работе, будет приглядывать за тобой! Мы не одни, доченька, мы прорвёмся!
– Хорошо, мам, это хорошо.
Отец в Москву так и не приехал. Сердце, сказала мать. Прихватило от новостей.
Анна знала: отец просто не выдержит. Не сможет смотреть на неё такую. И верно – пусть лучше пусть не приезжает. Пусть запомнит её другой – с розовыми волосами, бесконечными ногами, идеальным телом, лицом богини и улыбкой на миллион подписчиков.
***
Сначала она думала что научится жить заново. Без рук. Без ног. Без глаз.
Человек ведь может приспосабливаться к любому аду. Разумный, волевой человек.
Она ведь мыслит. И слышит.
Шаги. Много. Резиновые подошвы по линолеуму – медсестры. Тяжёлые, уверенные – врачи. Суетливые, быстрые – санитарки.
Голоса. Обрывки фраз. «Давление мерить», «капельницу сменить», «в третью палату повезли».
Писк мониторов – у каждого свой ритм. Капельница – кап-кап-кап, бесконечно.
Она чувствует запахи.
Медицинский спирт – резкий, въедливый, от него слезятся глаза, которых почти нет. Хлорка – ею моют полы по утрам, она въедается в лёгкие. Чей-то парфюм – дешёвый, сладкий, от него тошнит.
Она чувствует кожей.
Душное одеяло – тяжёлое, колючее, давит на грудь. Простыня под щекой – грубый хлопок, накрахмаленная, жёсткая. Капельница в локтевом сгибе – она не чувствует руки, но чувствует точку входа, холодное, чужеродное, противное.
Она не чувствует тела.
Там, где должны быть руки, ноги, грудь, живот, – пустота. Абсолютная, вакуумная пустота. Иногда ей кажется, что она парит над кроватью, лёгкая, как пушинка. Иногда – что её затягивает в чёрную дыру, медленно, неумолимо.
Она не знает, где проходит граница её тела. Она знает только, что голова – это она. А всё остальное – чужое, мёртвое, не её.
Иногда они приходят. Голоса – разные, но слова одни и те же.
– Анна, как вы себя чувствуете?
– Хорошо.
Её молча меняют капельницу. И уходят.
Слово повисает в воздухе: «Навсегда».
Тяжёлое. Липкое. Бесконечное.
Она пробует его на вкус. Навсегда – это значит до самой смерти. А смерть, говорят, ещё через пятьдесят лет. Уж очень сильная и крепкая она девушка. Слишком здоровая. Штангой не убьёшь.
Анна то ли кашляет, то ли смеётся. Потряхивая культями.