Илья Тё – Украина. Небо (страница 5)
И вдруг понимает главное: этому не будет конца.
Третье пробуждение – через день. В палате. Рядом голос. Женский, родной, дрожащий.
– Доченька…
Мама.
– Доченька, ты слышишь меня? Это я, мама.
Анна хочет ответить, но горло пересохло, язык не слушается. Только тихий хрип вырывается наружу.
– Слава богу, – мама плачет. Она слышит, как мама плачет. Громко, навзрыд, как в детстве, когда Анна разбила коленку и мама жалела её, дула на ссадину и говорила: «Всё пройдёт, моя хорошая». – Слава богу, ты живая…
Мать берёт её за руку. За руку, которую Анна не чувствует. Вообще. Ни тепла, ни прикосновения, ничего. Только знание, что руку взяли, – откуда-то из головы, из памяти о том, как это должно быть.
– Мам, что со мной?
– Тихо, тихо, не говори, тебе нельзя…
– Что со мной?!
Мать плачет громче. Потом шаги. Второй голос. Мужской, спокойный, ровный, будто читает лекцию студентам.
– Анна, меня зовут профессор Виноградов. Я заведующий отделением. Вы в НИИ нейрохирургии имени Бурденко. Вас привезли две недели назад.
Она молчит. Смотрит в серый потолок невидящими глазами.
– У вас была спинальная ангиома, – говорит врач. – Сосудистая мальформация спинного мозга. Вы родились с этим. Никто не знал. Никаких симптомов. Это как бомба замедленного действия.
Пауза. Тишина. Только писк монитора и всхлипывания матери.
– Во время приседа со штангой резко подскочило внутрибрюшное и внутригрудное давление. Это стало спусковым крючком. Сосуд не выдержал. Произошло кровоизлияние в спинной мозг. Гематомиелие.
Она не понимает половины слов. Но понимает главное: что-то случилось внутри. Что-то, что нельзя починить.
– Кровь сдавила нервные стволы на уровне седьмого шейного – первого грудного позвонка. Нервная ткань погибла. Полностью. Ниже уровня поражения чувствительность отсутствует. Двигательные функции отсутствуют. Это называется тетраплегия – паралич всех четырёх конечностей.
Слова падают в пустоту. Тяжёлые, как камни.
– Я никогда не буду ходить?
– Нет.
– Никогда не буду двигать руками?
Доктор сопит.
– Нет.
– Это… навсегда?
Врач молчит. Долго. Очень долго.
– Нервная ткань не восстанавливается, Анна. Мы сделали всё возможное. Дренировали гематому, сняли давление. Но то, что погибло, – погибло навсегда.
Она закрывает глаза. Левый глаз – серая муть. Правый – чернота.
– Сколько мне осталось?
В голосе врача мелькает удивление.
– Жить? О, жить вы будете долго. Если ухаживать правильно. Сердце здоровое, лёгкие здоровые. Вы вообще очень крепкая и здоровая девушка.
Врач помолчал, подбирая слова.
– Понимаете, в момент обострения… ну то есть за секунду до того как на вас обрушилась штанга, в вашем организме произошёл разрыв «артериовенозной мальформации» – то есть врождённого сосудистого клубка, который находился у вас в спинном мозге и развивался детства. Кровь сдавила нервные стволы, и ткань, лишённая питания, начала погибать. В итоге руки разжались, на вас упала штанга весом почти сто килограммов. Произошло резкое компрессионное воздействие на позвоночный столб. При таком весе и высоте падения стандартный прогноз – перелом позвонков, минимум двух-трёх. Практически со ста процентным повреждением спинного мозга на уровне перелома. Однако вы…
Он снова помолчал.
– Однако вы и правда очень тренированная и сильная девушка, Анна. Ваш мощный мышечный корсет сыграл роль как бы сказать… естественного бронежилета. Ваши мышцы спины, пресса, разгибатели – они рефлекторно сократились в момент удара и приняли часть нагрузки на себя. За счёт этого позвоночник остался цел. Ни одного перелома, ни одной трещины, только сильный ушиб. Что практически невероятно. Вам очень сильно повезло. Рук и ног вы не чувствуете но остальным своим телом можете управлять.
Повезло…
В воздухе повисла пауза.
Анна и её мать молчали.
– Так что, – смущённо продолжил врач, чуть кашлянув в запястье, – на среднюю продолжительность жизни обычного человека – разумеется при надлежащем уходе, профилактике пролежней, правильном питании, чтобы не возникло сепсиса, пневмонии… вы можете рассчитывать. В этом плане вам ничего не грозит. Учитывая что сейчас вам двадцать четыре… можете прожить – он подумал, – ещё сорок-пятьдесят лет. Как минимум.
Анна проглотила комок.
Пятьдесят лет. Не двигаясь.
– С глазами, к сожалению, тоже не всё гладко. На фоне сосудистой катастрофы подскочило и внутричерепное давление. Началась ишемическая оптическая нейропатия – зрительный нерв начал отмирать. Мы пробовали терапию, но… процесс оказался необратимым.
– Я ослепну?
– Вы уже практически ослепли. Разве вы сами не… не чувствуете? Правый глаз – полная потеря. Левый – остаточное светоощущение, но это, скорее всего, очень временно.
Анна молчала.
– Но и это ещё не всё… – продолжал врач.
Голос его стал другим. Жёстким, официальным, суровым. Как будто он надевал маску, чтобы сказать то, что сказать необходимо, но невозможно.
Анна замерла. Внутри неё что-то сжалось в тугой, холодный узел.
– На фоне общей сосудистой катастрофы развилась тяжёлая ишемия конечностей. Кровоснабжение рук и ног нарушилось критически. Ткани начали отмирать. Мы боролись три недели. Пытались восстановить кровоток, пробовали медикаментозную терапию, даже рассматривали варианты сосудистого шунтирования. Но…
Он замолчал. В палате стало тихо – так тихо, что Анна слышала, как за стеной плачет женщина. Как капает вода из крана. Как бьётся её собственное сердце – часто, испуганно и так сильно, как у=будто она бедит по дороже в любимом зале. Проклятом зале…
– Процесс оказался необратимым. Начался некроз. Спасти конечности было невозможно. Если бы мы оставили всё как есть, в течение нескольких дней начался бы сепсис. Заражение крови. И тогда…
Он не договорил. Анна поняла.
– Вы ампутировали мне руки и ноги, – сказала она. Это не было вопросом. – поэтому я их не чувствую.
– Да.
Голос врача прозвучал глухо, как из бочки. Словно издалека.
– Две операции. Первая – через десять дней после поступления. Правая рука – нижняя треть предплечья, левая – чуть выше запястья. Ноги – верхняя треть голени. Вторая операция – через неделю, когда стало ясно, что границы некроза расширяются. Пришлось взять выше. Руки – средняя треть предплечья. Ноги – под колено, ровно столько, чтобы сохранить коленные суставы для возможного протезирования в будущем.
Слова сыпались как камни в могилу.
Анна лежала и слушала.
Она не чувствовала боли. Не чувствовала культей – они были замотаны в бинты, обработаны, зашиты. Она вообще ничего не чувствовала ниже ключиц. Пустота. Абсолютная пустота.
И вдруг она поняла, что пустота стала больше.
Раньше там, где должны были быть руки и ноги, была просто тишина. Теперь этой тишины стало как будто… меньше? Или больше? Она не могла объяснить. Тело просто кончалось раньше, чем должно было.
– Сейчас раны заживают, – продолжал врач. – Швы чистые, воспаления нет. Через пару недель снимем повязки, начнём формировать культи для протезирования. Вы молодая, здоровая, регенерация хорошая. Физически вы справитесь.
– Физически, – повторила Анна.
За стеной всё так же капала вода. Теперь этот звук казался ей пыткой.