Илья Тё – Корейский коридор. Валгалла (страница 5)
Она пряталась за грязными, колышущимися на ветру ширмами из замусоленного брезента и выцветших рекламных баннеров, потому что даже здесь, казалось бы, на самом дне падения человеческой нравственности и морали, предпочитали не смотреть на работорговлю в открытую, хотя каждый знал, что здесь находится и чем именно здесь торгуют. «Товар» молча осматривали покупатели, щупали мускулатуру, грубо заглядывали в рты, оценивая состояние зубов и дёсен – словно немой скот на самом мрачном аукционе говорящих животных. Над этим проклятым сегментом рынка висел особый, невыносимый запах – не столько телесный смрад, сколько тошнотворный смрад всепроникающего унижения и леденящего отчаяния, проникающий глубже любой физиологической вони.Ну а дальше, без всяких вывесок и без слов, в зловещей тишине, начиналась зона, где торговали живыми людьми.
Ещё дальше, в самом дальнем, тёмном углу рынка, отделённом растянутой сеткой-рабицей и хмурыми вооружёнными охранниками, располагались совсем уж ненавистные всему живому «мясные лотки»: грубые деревянные нары, на которых, подобно обречённым тушам в бойне, сидели или лежали связанные, обычно изувеченные и полуживые люди – в основном женщины и худые подростки. Впрочем, встречались и мужчины-калеки, хромые, безглазые, лишённые кто пальцев, кто кистей рук или частей ног. Но все – с безнадёжно склонёнными в немом и животном ужасе головами.
По всему рынку, подобно трудолюбивым муравьям, между прилавками сновали носильщики – измождённые, но удивительно проворные молодые мужчины в лохмотьях, таскающие за верёвочные поводки самодельные корзины на колёсиках от старых чемоданов. Их движения были быстрыми, но скользящими и осторожными, словно они ежеминутно ожидали подножки или внезапного удара в спину. Тут же, чуть поодаль, стояли такелажники покрепче – переносчики тяжестей на дальние расстояния, грузчики и такси в одном лице; на их загрубевших плечах были накинуты стропы от тачек или небольших тележек, сбитые в основном из старых, но прочных автомобильных ремней безопасности.
Рис здесь называли «пеплом» за его серый, безжизненный цвет. Порцию еды – «паем». Чистую воду – «стеклом», банку съедобных консервов – «святой». Годные таблетки, ампулы, шприцы, а также работающие лампы, батарейки и электроприборы – почтительно именовали «белыми». Все остальные, сомнительные товары – «чёрными».На рынке, насколько успел заметить Рик, имелся и свой жаргон, и собственные, причудливые единицы меры.
Глубже в местный, только начинавший своё становление жаргон Рик вдаваться не стал. Времени не было, да и острой необходимости пока он не чувствовал.
Единицы расчёта, как он уже уловил, тоже были свои, рождённые новой реальностью. Мелочь считали «щепотками» – щепотка риса, соли, сахара, перца или сушёных водорослей. Крупнее шли «стакан» (имелся в виду объём, а не конкретная посуда) и «пакет» (любой найденный пакет, стандарт определялся на глаз). Деньги из старого, мёртвого мира не значили ровным счётом ничего. Расчёт вели «едой», «временем» или «кровью»: стакан риса за щепотку соли, нож за рабочую батарейку, услуга за миску жидкой похлёбки. Сами услуги мерили «временем»: «ночь под крышей», «сопровождение до такого-то ганга или района».
Вот так, неспешно шатаясь между рядами, Рик провёл на рынке почти три часа. Тусовался то там, то здесь, пытаясь реально вникнуть в процесс. Свой собственный товар – как оказалось, весьма ходовой, ведь консервы с ламинарией и кофе с чаем были здесь редкостью, – Рик распродал очень быстро, буквально за первый же час. Оставил себе лишь несколько пакетиков на возможные взятки и подарки. Остальное время просто присматривался, слушал и болтал с кем придётся.
Удивительно, но на этом рынке отчаяния и безысходности оказалось даже своё подобие «кафе». Что сначала смутило Рика, но в принципе, после некоторых размышлений, показалось вполне естественным – ведь должны же были торговцы и явившиеся сюда за товарами покупатели где-то есть и хоть как-то поддерживать силы. Общественного транспорта – как и частного транспорта, естественно, – в городе давно не было. И чтобы добраться на рынок из своего логова или ганга, требовалось чапать по опасным улицам своими ножками как минимум несколько утомительных часов.
ПУЛЯ 2. РАЗВЕДКА БУЕМ
Рик переступил низкий порог кафе, и его сразу обволокло плотное, почти осязаемое марево пара, густо смешанного с едким дымом и запахом человеческих тел. В постапокалиптическом Сеуле, среди мрачных руин и хаоса Центрального рынка, это заведение казалось почти немыслимым чудом – неуютным, грубым, но всё же укрытием как от вечной сырости сеульских улиц, так и от леденящих душу реалий погибшей цивилизации. Это место, устроенное в бывшем стеклянном павильоне на самом краю огромного торга, давно утратило былой стерильный вид: за тридцать лет, пока человечество спало, алюминиевые рамы сгнили, а стёкла выпали или были выбиты, поэтому после Пробуждения зияющие проёмы кое-как затянули потрёпанной полиэтиленовой плёнкой, распоротыми мешками из-под риса и обрывками старых рекламных баннеров. Снаружи павильон выглядел как тёмная, угрюмая коробка, из всех щелей которой вырывались слабые клубы мутного, тёплого дыхания, тут же растворявшиеся в прохладном и влажном утреннем воздухе.
Внутри же царила постоянная, густая полутьма, едва разгоняемая желтоватым, неровным светом двух коптящих керосинок и короткой, жалкой гирлянды из разномастных лампочек, запитанной от спрятанного где-то в глубине драгоценного аккумулятора. Сквозняк, пробираясь сквозь щели, гулял по всему помещению, заставляя дрожащие языки пламени плясать и отбрасывать причудливые, беспокойные тени на измождённые лица немногочисленных посетителей.
Интерьер кафе вполне соответствовал новой, жестокой версии окружающего мира – он был сборным, грубым, но на свой лад – в достаточной степени функциональным. Стены, дыры в которых кое-как заложили обломками кирпича или ржавыми жестяными листами, почернели от многолетней копоти, а по низкому потолку, будто по древней средневековой карте, расползлись чёрные, причудливые разводы от огня и вечной влаги. Местами стены буквально «потели» от конденсата, а посему в самых сырых углах приютились вёдра и тазы – одни для сбора воды, другие для отходов, которые посетители старались обходить широкой стороной. Пол под ногами скрипел и пружинил, ведь вместо нормального покрытия здесь лежали несколько слоёв промокшего картона, фанеры и уличной резины, набранной с руин. Единственное окно, окончательно лишённое стекла, было затянуто полупрозрачной, грязной марлевой тряпкой, пропускавшей лишь жалкую часть дневного света, и без того сокрытого свинцовыми облаками и унылой моросью за окном.
Мебель, как и всё вокруг, лишь дополняла мрачную историю всеобщего упадка, которую можно было наблюдать на улице: грубые столы из старых дверей, установленные на кирпичи; длинные скамьи, сколоченные наспех из досок и брусков разной толщины и цвета; некоторые приставленные к ним стулья – жалкие остатки офисных кресел с вывалившимися пружинами, ящики или даже старые деревянные паллеты.
Скатертей на столешницах не имелось в помине. Да и сами столешницы, прожжённые самокрутками, покрытые бурыми пятнами неизвестного происхождения, насечками от ножей или тёмными кругами от горячих мисок, никакого восторга у Рика не вызывали. У него. Другие посетители кафе, вероятно, с ним бы не согласились. Столов явно не хватало, поскольку в дальних, самых тёмных углах прямо на голом полу, прижавшись к стене, ютились те, кто не мог позволить себе даже места на скамье, – эти люди ели с колен, бережно держа миски в руках, будто священные чаши.
Господствовала над всем залом массивная барная стойка – очень длинная и невероятно высокая, словно неприступная крепость посреди хаоса. Стойка была также собрана из грубого кирпича, с огромной, неровной столешницей сверху, собранной по частям из самого разнообразного деревянного хлама: от тех же полотен дверей до кусков жести и облезлой фанеры. Над стойкой виднелись грубые полки с тем, что, вероятно, могло считаться здесь немыслимым богатством: жестяные и закопчённые стеклянные кружки (попадался, судя по блеску, даже хрусталь), стальные и керамические миски, связки сушёных водорослей, копчёная рыба, редкие консервы, куски мяса, висящие прямо над стойкой на небольших железных крюках и полностью усыпанные со всех сторон острым красным перцем, несколько прозрачных, заветных баночек с солью или сахаром. А также тёмные, запылённые бутыли без этикеток – видимо, местный «самогонный» алкоголь. Тут же в строгом порядке лежали «расходники» заведения – серые тряпки, самодельные салфетки, куски мыла, какие-то химические моющие средства в потрёпанных бутылках, баночки под яркие азиатские специи типа аджиномото, куркумы, орегано или кунжутного дрессинга – под прозрачными крышечками, а также половники, ложки, ножики, вилки, щипчики и даже, повешенный на настенный магнит, точильный брусок для ножей.
Посетители кафе были столь же пестры и разношёрстны, как и его убранство: уставшие носильщики с рынка, мелкие, суетливые торговцы и их молчаливые помощники, измождённые путники-покупатели, чьи взгляды скользили друг по другу с немым недоверием и подозрением, будто каждый ежеминутно ожидал подвоха или удара в спину. Ну и бандиты, куда же без них. Последних было определить проще простого: они ходили с оружием на виду, почти напоказ, с гордо поднятой, вызывающей головой. Впрочем, Рика гораздо больше – прежде всего как источник ценной информации – интересовал бармен. Тот стоял за своей мини-крепостью, незыблемой барной стойкой, и с совершенно невозмутимым видом на каменной роже натирал до блеска бокалы. Но не только.