Илья Тё – Корейский коридор. Валгалла (страница 3)
Внутри «центральной» части рынка, где лавок и людей было гораздо больше, все запахи становились навязчиво насыщенней и гуще, словно ложась плотными, удушающими «слоями», как грязь после паводка: кислый, но манящий аромат капусты ким-чи, замаринованной в огромных, уцелевших пластиковых бочках, что не испортились даже за тридцать лет; отталкивающий, прогорклый запах масла, в котором с шипением обжаривали овощи или сомнительного происхождения мясо; едкий дым «осветительных» ночных костров, затухающих в сыром утреннем воздухе; и царапающий ноздри, лекарственный дух настоек из дешёвого самогонного спирта.
Звуки рынка были не менее пёстрыми и пронзительными, нежели его ароматы. Ветер, гоняющий по улицам серую пыль и холодный пепел, приносил отголоски отрывистых криков, дикого лая, жуткого скрежета металла и редкие, странные, почти нереальные звуки – хриплую мелодию из уцелевшего приёмника или жуткий, монотонный скрип колыбели, в которой кто-то качал, возможно, уже мёртвого младенца. Внутри же самих торговых рядов шум стоял не праздничный, а скорее нервный, напряжённый и приглушённый: сдавленный шёпот торга, короткие, хриплые окрики, надрывный кашель, глухой стук металла о металл. Между рядами тускло тлели жестяные жаровни, где на ржавой проволоке, как на шпажке, жалобно шипела подгоревшими боками то ли крыса, то ли кусок собаки, а может и что-то похуже – никто не задавал здесь лишних вопросов, ведь за праздное любопытство можно было лишиться не только зубов, но и самому оказаться на вертеле.
Торговые ряды, узкие и извилистые, тянулись от покосившейся «таможенной» будки вглубь разрушенного квартала, где груды обломков полуразрушенных небоскрёбов образовывали мрачную, похожую на каньон улицу-ущелье. Здесь можно было найти, пожалуй, всё что угодно: от заржавевшей консервной банки до зубного протеза, от грубых самодельных ботинок, сшитых из автомобильной обивки, до пузырька со спиртом, тщательно запечатанного сургучом.
На одном прилавке, сколоченном из двери шкафа, лежали серые куски мыла, завёрнутые в чудом уцелевшие, пожелтевшие от времени газеты; на соседнем – аккуратно, с трогательной бережливостью сложенные носки и чулки, большей частью в бесчисленных дырах и заштопанные, но пользующиеся бешеным спросом. Пространство заполоняли пыльные лотки и ящики, доверху набитые пустыми стеклянными бутылками, помятыми жестяными кастрюльками, фарфоровыми тарелками с позолотой, огрызками карандашей, мотками ниток, красивой мебелью или статуэтками, пушистыми подушками, пёстрыми лоскутами тканей, тусклыми ювелирными украшениями, ржавым инструментом, выцветшими коврами, стопками редких монет, самодельными ножами, и вообще всем подряд – от чудом уцелевших, истлевших книг до никому не нужных, растрескавшихся автомобильных покрышек.
Над всем этим рыночным муравейником, на уцелевших кривых фонарных столбах, на обшарпанных стенах соседствующих с рынком зданий, на верёвках, опутывавших ветки высоких деревьев (центральная часть Сеула была когда-то удивительно зелёным микрорайоном) – повсюду висели самодельные вывески, призванные заменить ослепительный неон прошлого. Ныне они были написаны углём или сажей на грязных тряпках, картоне или обрывках бумаги:
«Рис. Обмен на мясо»
«Инструмент. Только за соль/сахар/чай»
«Тёплая одежда. Зима близко»
Или даже грозное:
«Оплату рабами не принимаем!».
На удивление, скелеты старых рекламных щитов всё же кое-где оставались. Точнее – оставались их металлические конструкции, на которых когда-то сияла электрическим светом реклама старого мира. Ныне старые слоганы, лозунги и призывы, разумеется, заменили новые. Прямо над рынком, на очередном руинированном небоскрёбе, на уровне десятого или даже пятнадцатого этажа, вместо красовавшейся до Анабиоза надписи:
«Samsung – будущее в твоих руках»
Теперь значилось более жизненное, выведенное кроваво-красной краской на грубо сшитых кусках серой баннерной ткани:
«Синода Шедоши. Повиновение Гангу Топоров!»
В отличие от более пустынных окраин рынка, люди в его центре толкались практически в тесноте, протискиваясь узкими коридорами между прилавками, пробираясь сквозь плотную толпу продавцов, хрипло выкрикивающих цены на свои скудные товары. Что, по мнению Рика, было само по себе удивительно для постапокалиптического мира и Мегаполиса Страха, на безлюдных улицах которого даже днём, даже одного-единственного прохожего встретить было весьма затруднительно – выжившие повсеместно прятались в своих норах, опасаясь чужих, враждебных глаз.
Среди этой безликой массы шныряющих покупателей и продавцов, подобно теням, резко выделялись отчаянные, застывшие в немой мольбе лица тех, кто пришёл торговать своим последним, самым ценным имуществом – потрёпанной одеждой, тусклыми фамильными украшениями, пузырьками с лекарствами или даже собственными, молчаливыми детьми, застывшими с опущенными головами. Торговцы были самыми разными: от жалких, дрожащих от холода лоточников с дешёвыми заколками и пластмассовыми расчёсками до неприступных крупных дельцов, вполголоса предлагавших почти исчезнувшие «доанабиозные» лекарства, ценное отполированное оружие и, разумеется, человеческое мясо, разложенное под тканью с гнетущей будничностью.
Повсюду на рынке, как мрачные часовые, стояли также охранники местной бандитской группировки, следившие за своим «порядком» с хищной, ледяной внимательностью. Поэтому люди по рынку двигались не спеша, с опаской, осторожно ступая по скользким плитам, ведь хотя смертельные уличные драки, грабежи и убийства были кровавой обыденностью для Падшего Мегаполиса, ругаться, драться и вообще привлекать к себе внимание «держащих» рынок Топоров категорически не рекомендовалось самими бандитами.
Им самим, впрочем, было строго-настрого запрещено без повода грабить, насиловать, обращать в рабство и вообще причинять вред посетителям рынка. Именно – без повода. Но вот если повод находился… Уголовно-процессуального кодекса, как известно, в Сеуле с некоторых пор не существовало, так что и следователем, и судьёй, и палачом мог в мгновение ока оказаться любой из «топороносных» бандюганов с собственным, весьма специфическим взглядом на коммерческие споры и уличное хулиганство. Так что, как объяснили позже Рику, карманников на рынке не наблюдалось. Равно как и мелких мошенников. Равно как и тех, кто дерзнул бы не исполнить условия сделки с торговым партнёром. Безусловно, с одной стороны, это было хорошо. Преступность нулевая, если её тотально контролируют сами преступники. Но вот с другой… Убийство и последующее съедение любого несовершеннолетнего воришки, стащившего с прилавка горсть риса, всё же было, по мнению Рика, чудовищным перебором, вскрывающим самую суть этого нового порядка.
Торговые ряды нового Центрального Сеульского рынка делились, так сказать, на чёткие «тематические зоны», каждая из которых имела свои неписаные особенности, уникальные товары и жестокие внутренние законы. Ряды не были размечены официальными табличками, но любой местный житель безошибочно ориентировался по характерным запахам, звукам и особой атмосфере.
Ближе ко входу и «таможенному посту», под самыми дырявыми и обветшалыми тентами, гудел, источал пар и дым так называемый «пищевой клин», зажатый между сходящимися торговыми улочками: здесь продавались тощие холщовые мешочки с тусклым рисом; крохотные, бесценные комки серой соли в газетных свёртках; сухие, пахнущие йодом водоросли, разложенные длинными прядями прямо на грубых столах; неведомо откуда взявшийся спустя тридцать лет явно «промышленный» порошок из сои; брикеты лапши без упаковок; квашенная капуста ким-чи в огромных вонючих чанах, маринованная лоба, сушёные грибы; скользкая свежая рыба, выловленная в Хангане и прочих ближайших сеульских реках; несвежая морская рыба, привезённая судя по всему очумелыми храбрецами откуда-то со стороны мёртвого порта Инчон; и множество прочих товаров, которыми можно было утолить голод, либо, напротив, если ты богат – в смысле «сыт»! – сделать своё скудное питание хоть чуть более изысканным. Продукты питания лежали в потёртых пластиковых лотках, на пожелтевших газетах, обрывках бумаги, грязных тряпках, на разрезанных канистрах из-под бензина, на круглых крышках от стиральных машин и даже на отломанных об колено экранах макбуков – раньше невероятно дорогих, но ныне ставших совершенно бесполезными.
Торг здесь шёл тихо, почти шёпотом, без лишних слов и жестов: за «чистое», «свежее» или «редкое» брали втридорога, за «с гнильцой» или просроченное лет на тридцать – отдавали дёшево, но только если покупатель был готов рискнуть и завтра попросту не проснуться. Пробовать продукты на вкус, по понятным причинам, здесь категорически запрещалось.
Чуть глубже в лабиринте рынка, за лотками с полусгнившей едой, начинался оглушительный «металлоломный» ряд, звучавший как безумная, разноголосая кузница или мастерская судного дня: навязчивый скрежет ножовок по металлу, глухой, отрывистый стук молотков по арматуре и жестяным листам, сухие, злые щелчки кусачек. Здесь, в этом царстве ржавчины, продавали всё, что могло резать, колоть, копать, бить или служить твёрдой валютой для обмена: красную медь, дрянную жесть, тусклый алюминий; толстые прутья, тяжеленные цепи, острые уголки; болты, гайки, шурупы всех калибров; дверные петли, скобы, крючья, проволоку, мощные пружины и даже толстые, скрученные тросы из лифтовых шахт. Прямо на месте, под присмотром хмурых мастеров, точили на скрипучих брусках самодельные ножи и тонкие стилеты, правили топоры и увесистые молотки, переделывая их из «бытовых» в смертоносные «боевые», выковывали шила и гнули звериные крючья для ловушек. Витринами служили снятые капоты и двери бесполезных нынче машин, а вместо ценников – делали зарубки на грубых деревяшках, ибо писать было нечем да и не на чем.