Илья Тё – Абсолютная альтернатива 2 (страница 1)
Илья Тё
Абсолютная альтернатива 2
Псалом 9
11 марта 1917 года.
Финский залив
Свинцовые волны Финского залива яростно бились о бронированные борта, их серые языки лизали клёпаные стальные пластины, оставляя на морозном металле соляные узоры. Каждый новый вал, поднимаясь из пучины, казался мрачнее предыдущего – тяжёлые, как судьба холодной и необъятной страны, они разбивались о корабельные обводы с глухим стуком, рассыпаясь мириадами ледяных брызг.
Над этой бурной стихией простиралось бездонное небо, чёрное, как смоль, усеянное бесчисленными точками звёзд и мрачным ликом Луны. Её бледный свет, мёртвенный и недобрый, не встречая препятствий в безоблачной выси, обрушивался вниз, заливая палубы и лица матросов призрачным сиянием и тенями.
На востоке, грязной струной, накрывающей линию горизонта, виделся Петроград. Город прятался в сизой дымке, подёрнутый низко стелющимися испарениями заводских труб и пожарищ. Оттуда, с берега, доносились глухие, неясные звуки – то ли гул толпы, то ли отдалённые винтовочные выстрелы. То ли бред и галлюцинации, начинающие сводить меня с ума от напряжения и бессоницы.
В обратной стороне, к закату, разворачивалась совсем другая картина. Перед взором моим, широко раздаваясь в сторону к северу и к югу, сверкая под лунным светом, развёртывался дивной лентой безбрежный водный путь. Он манил мой взгляд в суровый Финский залив и далее, к Балтийскому морю, где за свинцовою гладью стояли Хельсинки с его прибрежными гранитами, грозный Свеаборг, почти мифические для меня Аландские острова и далёкий шведский Стокгольм. Контраст был разительным. Там, на западе, воды оставались свободными ото льда Но перед нами, на востоке, ледяные поля уже сковывали поверхность, их белые, живые, дышащие морской свежестью торосы вздымались, как полевые редуты, преграждая нам путь в главную гавань России.
Я стоял на покатой палубе броненосца, ощущая под сапогами зыбкую, почти живую дрожь стального исполина. Доски, покрытые утренней испариной Балтики, блестели, отполированные десятками тысяч солёных брызг. Воздух был насыщен густым и влажным дыханием морского простора. Он обволакивал лицо освежающей пеленой, оседая на ресницах мельчайшими бриллиантовыми каплями, смешиваясь с утренним холодом, ещё не растопленным спрятавшимся за горизонтом солнцем. Внизу, у самого борта, слышалось грозное плескание волн.
Минуты текли одна за другой, ночь неумолимо сменялась рассветом и над моей головой, в постепенно светлеющем небе, степенно затухали последние мерцающие тусклые звезды Их умирающий свет смешивался с первыми робкими лучами солнца, ещё не показавшемся из бескрайней линии вод, но уже заявлявшем о своём праве. Эти лучи, создавали на поверхности морской глади причудливую игру бликов – то серебристых, то золотых, то вовсе немыслимого оттенка, который, казалось, существует лишь в этот волшебный миг перехода от тьмы ко свету.
Где-то за кормой, в дымке начинающегося рассвета, дерзко парили чайки. Они кружили над водой, описывая в воздухе сложные пируэты, то взмывая вверх, то камнем падая к самой поверхности, где волны лениво перекатывались, сверкая в первых лучах входящего в силу солнца.
Одна особенно смелая птица зависла прямо надо мной, раскинув крылья, бросая вызов встречному ветру. Ветер этот, становившийся все сильнее, играл с её перьями, заставляя то и дело корректировать курс, но птица, казалось, наслаждалась этой борьбой, летя вперёд, но в тоже время оставаясь на том же месте, сдвигаемая обратно порывом ветра. Она парила то выше, то ниже, то вдруг резко меняла направление, демонстрируя совершенное владение телом и воздушной стихией. Её пронзительные крики, то одинокие, то сливающиеся в хор с сородичами, одновременно чистые и резкие, как звук разбитого стекла – словно предупреждали меня о чем-то очень важном. Её тень скользила по палубе, на мгновение коснувшись моих ног, затем исчезла в блеске утреннего света. Чайка летела так низко, что я мог разглядеть каждое перо на её крыльях, каждый изгиб её стремительного силуэта – над грозными глыбами броненосцев.
Удивительно, но могучий Балтийский флот, основа мощи и морского величия Российской Империи ежегодно впадал в вынужденную спячку. На пять долгих месяцев грозная армада линкоров и крейсеров превращалась в беспомощного спящего великана.
Свинцовые воды Балтики постепенно теряли свою подвижность, их поверхность покрывалась сначала тонкой, дрожащей плёнкой, которая день за днём нарастала, крепла, пока не превращалась в монолитное ледяное поле. Оно простиралось без конца и края – от западных границ Ботнического залива, где шведские шхеры первыми встречали ледяное дыхание зимы, до самой Невской губы на востоке, где волны словно застывали в последнем порыве, так и не добравшись до гранитных набережных Петрограда. Толщина этого природного панциря порой достигала трёх аршин – целых два с лишним метра! – а торосы, вздымавшиеся при сжатии льдов, напоминали фантастические ледяные горы, какие-то неведомые хрустальные хребты. Они стояли, сверкая в низком зимнем солнце и перекрывая пути для судов.
В мирные, размеренные годы существовал особый, почти сакральный ритуал перехода к зимней спячке. Как только заканчивалась летняя навигационная кампания – обычно в те золотые сентябрьские дни, когда воздух становился прозрачным, а листья на деревьях окрашивались в багряные тона, или в самом начале октября, когда первые заморозки уже серебрили траву, – корабли начинали свой последний в году поход.
Они медленно втягивались на Большой рейд Кронштадтского порта – главную колыбель русского флота. Огромные броненосцы, ещё пахнущие порохом последних учений, становились на якорь, их могучие орудия зачехлялись брезентом. Команды, шумные и оживлённые ещё вчера, теперь методично разгружали запасы из трюмов – бочки с солониной, мешки с сухарями, ящики с боеприпасами – всё это отправлялось на береговые склады.
Казалось, что даже сами корабли, эти стальные исполины, на пять месяцев впадали в спячку. Они стояли, укутанные снежными покрывалами, их очертания становились мягкими, размытыми в постоянной зимней дымке. Лишь изредка, когда жгучий зимний шторм обрушивался на рейд, броненосцы вздрагивали, скрипели якорными цепями, напоминая, что под снегом и льдом всё ещё бьётся стальное сердце, готовое пробудиться с первыми лучами весны.
Но война – перевернула этот многовековой уклад. Теперь корабли бороздили холодные воды до последней возможности, до того самого момента, когда лёд начинал буквально скрежетать по обшивке, когда винты с трудом пробивали себе путь в уже почти сплошной ледяной каше. Иногда это продолжалось до самого конца ноября – корабли выходили в море, когда по календарю уже давно должна была наступить зима.
Однако наступал час – обычно в конце ноября или начале декабря, – когда даже самая отчаянная воля адмиралов, самая горячая решимость капитанов и экипажей разбивалась о непреложный закон природы. Воды вблизи Петрограда сковывала ледяная броня – сначала тонкая и хрупкая, но с каждым днём всё более прочная, непробиваемая. И Балтфлот – символ русского морского могущества – снова засыпал, чтобы проснуться только с первыми весенними ручейками тающего льда, стекавшими с его палуб в чёрную балтийскую воду.
Вопреки возможным ожиданиям, в этом не было особой беды. Хотя с точки зрения престижа великой державы казалось досадным, что могучий океанский флот России вынужден простаивать в портах, в практическом отношении зимнее оледенение вод у столицы не оказывало существенного влияния на ход морских операций. Как объяснил мне сопровождавший меня адмирал Нилов, скупой на слова, но искушённый в стратегии, военное применение российских морских сил в текущем конфликте изначально предполагало преимущественно оборонительные действия – защиту рубежей и базирование согласно оперативным планам, разработанным в период с 1907 по 1914 годы. Эти планы, рождённые в недрах Морского генерального штаба, трезво учитывали реальный баланс сил на Балтике и не предусматривали масштабных наступательных операций.
В годы перед Великой войной мировые империи охватила настоящая «дредноутная лихорадка» – бешеная гонка морских вооружений, когда каждая уважающая себя держава считала делом чести обзавестись эскадрами стальных гигантов. Россия, несмотря на свою относительную экономическую слабость по сравнению с другими ведущими морскими гигантами, – например, такими как Британская и Германская империи (чьи технические и финансовые возможности значительно превосходили российские), а главное – в силу традиционной ориентации на сухопутные театры военных действий, а не на завоевание господства на море, тем не менее не могла остаться в стороне от этого всеобщего безумия.
Верфи страны работали на пределе возможностей, поглощая колоссальные ресурсы и человеческие силы. Особую роль в этом процессе сыграл адмирал Иван Григорович – человек незаурядного административного таланта. Ему удалось не только завоевать доверие Государя и Государственной думы, но и добиться беспрецедентного финансирования военно-морских программ. Щедрые ассигнования на флот текли полноводной рекой, а морское ведомство демонстрировало поистине феноменальную эффективность в их освоении.