Илья Скад – Чугунное небо. Ржавые маски (страница 6)

Возвращался я в особняк уже затемно. Город, освещённый тусклыми газовыми фонарями и заревами заводов, казался ещё более чужим и враждебным. А когда экипаж вновь въехал в тёмную аллею, ведущую к дому, меня охватило чувство, будто я возвращаюсь в пасть чудовища, которое я сам, по своей воле, решил на время оживить для зловещего карнавала.

Кроу встретил меня в дверях. В его руке был не подсвечник, а маленькая, изящная визитница из серебра.

– В ваше отсутствие, сэр, были посетители, – сказал он, протягивая мне карточку.

Я взял её. На плотной, кремовой бумаге элегантным шрифтом было выведено: «Графиня Изабелла д'Энвер. Соболезнования и почтение». С обратной стороны было написано от руки тем же почерком: «С нетерпением жду возобновления наших давних связей на предстоящем Балу. Надеюсь, наследник столь же предан традициям, как и его отец».

– Графиня ждала? – спросил я, чувствуя, как по мне пробегает холодок. Имя было незнакомо.

– Около часа, сэр. Осматривала галерею. Проявила живой интерес к… пустой раме. Уверяла, что очень хочет увидеть её заполненной в скором времени. Она была… очень настойчива в своих расспросах о вас.

– Что вы ей сказали?

– Лишь то, что было уместно, сэр. Что вы заняты улаживанием дел и подготовкой к мероприятию.

Я сунул визитку в карман. Ещё один игрок на этой доске, ещё одна тень из прошлого отца. «Предан традициям». Фраза звучала как угроза.

Ужин я съел в одиночестве в библиотеке, пытаясь читать какую-то старую книгу по механике, но слова расплывались перед глазами. Мысли возвращались к зелёному пламени в саду Ван Дерена, к теням от несуществующих свечей, к настойчивой графине и её интересу к пустой раме. Я чувствовал, как паутина обстоятельств затягивается вокруг меня. Мой рациональный план продажи начинал обрастать иррациональными, пугающими деталями.

Перед тем как отправиться наверх, я зашёл в кабинет отца, чтобы забрать пачку приглашений для рассылки. Войдя, я замер на пороге. Ничего, казалось, не изменилось. Но моё внимание привлекла модель стеклянного сердца на столе. Когда я уходил утром, маятник внутри него был неподвижен. Теперь же крошечные шестерёнки медленно, с едва слышным тиканьем, вращались, заставляя стеклянные «предсердия» сжиматься и разжиматься в мертвенной, механической симуляции жизни. Я подошёл ближе, затаив дыхание. Внутри, среди шестерёнок, я заметил то, чего раньше не видел: микроскопический винтик, который, казалось, был сделан не из металла, а из тёмного, почти чёрного коралла или обсидиана. Он вращался медленнее других, и каждый его оборот сопровождался едва уловимым щелчком, который отдавался в тишине кабинета болезненным уколом в висок.

Я не тронул модель. Я взял приглашения и быстро вышел, захлопнув дверь. Тиканье механического сердца, однако, преследовало меня по коридорам, вплетаясь в уже знакомый ансамбль ночных звуков дома.

Той ночью я снова услышал шорох платья. Но на этот раз он был не за дверью, а дальше, на лестнице. И к нему присоединился другой звук – тихий, мелодичный, но от того не менее жуткий, звон. Будто кто-то в старинном платье, увешанный хрустальными подвесками, медленно, шаг за шагом, спускается вниз, в тёмные залы, где когда-то, возможно, и гремел тот самый Бал Ржавых Масок. Я лежал, не двигаясь, и слушал, как звуки таяли в глубине дома. И вновь мне на ум пришли слова газетной статьи, которые я тщетно пытался отбросить как несущественные: «…странный гул, исходивший якобы из-под земли».

Ночь, последовавшая за днём, тревожных открытий и зловещих визитов, не принесла забвения. Она стала тканью, сплетённой из кошмаров наяву и мучительной, лихорадочной яви. Слова газетной статьи о зелёном пламени, подобно ядовитым спорам, укоренились в моём сознании, пуская ростки самых мрачных догадок. Каждый шорох, каждый скрип в тёмных недрах «Обсидианового Утёса» теперь казался мне отголоском той, вандереновской, катастрофы – будто пожар не угас, а лишь переместился под землю, под корни наших владений, и теперь тлел там, питаясь самой историей наших родов.

Я не ложился. Бессилие сна было очевидно. Вместо этого я, запершись в своей комнате придвинутым к двери креслом, уставился в окно, за которым бушевала непогода. Дождь, которого не было видно в кромешной тьме, яростно стучал по стеклу, а ветер выл в щелях рам, имитируя тот самый гул, о котором писала газета. Или это был не ветер? В его завываниях всё явственнее проступали иные ноты – протяжные, модулированные, похожие на пение гигантского, подземного органа, чьими трубами служили пустоты в земле и шахты старых, заброшенных выработок под холмом. Гул из-под земли. Фраза звучала в такт каплям и завываниям, становясь навязчивой, неотвязной идеей.

Я встал и начал бесцельно бродить по комнате, как зверь в клетке. Взгляд мой упал на детские книги на столе, на сломанного механического паука. Безотчётное побуждение заставило меня взять его. Я повертел в пальцах хрупкую латунную конструкцию, и вдруг – не знаю, поддался ли он давлению моих нервных пальцев или в нём и вправду сохранилась искра чужой воли – одна из целых ножек дёрнулась, а в крошечном брюшке что-то щёлкнуло и зажужжало. Я чуть не выронил его, но удержал. И в этот момент жужжание перешло в тихий, шипящий, но отчётливый звук. Не речь. Но последовательность. Короткое жужжание, пауза, два длинных, снова пауза, три коротких. Я замер, слушая. Это был код. Примитивный, механический, но код. Морзе? Нет, нечто иное, более древнее, возможно, алхимический шифр. Паук передавал сообщение. Сообщение от кого? От моего отца, запрограммировавшего игрушку? От самого дома, чья сущность проникла в механизм? Или это был лишь случайный набор звуков, который моё расстроенное воображение наделяло смыслом?

Я швырнул паука в угол, где он ударился о плинтус и умолк. Тишина, воцарившаяся после, была ещё ужаснее. Она была напряжённой, выжидающей. Я подошёл к двери, приложил ухо к холодному дереву. Из-за неё доносился уже знакомый концерт: тиканье в стенах, отдалённый металлический лязг, прерывистый шёпот. Но теперь к ним добавился новый звук – слабый, едва уловимый звон, будто бы где-то далеко, в глубине восточного крыла, раскачивался на сквозняке хрустальный подвес или бился о каменный пол оброненный стеклянный шар.

Именно в этот момент я и принял своё безумное решение. Ждать в комнате, пока дом не решит явиться мне в каком-нибудь ещё более чудовищном обличье, было невыносимо. Если ужас и таился здесь, я должен был встретить его лицом к лицу. Я должен был найти источник этих звуков. Я должен был понять, что за гул раздаётся из-под земли, и как это связано с пожаром у Ван Деренов и с тем механическим сердцем, что билось в кабинете отца. Это было не мужество – это была агония запертого в ловушку сознания, рвущегося навстречу своей гибели, лишь бы положить конец неопределённости.

Я снова зажёг свечу. Пламя затрепетало, испуганное решимостью, которую оно должно было осветить. Накинув тёмный халат, я вышел в коридор. Дом встретил меня усилившимся гулом. Казалось, стены вибрировали в унисон с тем подземным напевом. Я двинулся не вниз, к главной лестнице, а в противоположную сторону – вглубь западного крыла, туда, где коридоры становились уже, а потолки – ниже, и где, как я смутно помнил из детства, находилась потайная, полузаброшенная служебная лестница, ведущая на нижние уровни и, возможно, в подвалы.

Мой путь лежал мимо галереи портретов. Я попытался пройти её быстро, не глядя по сторонам, но периферийное зрение предало меня. Мне показалось – я знал, что это не показалось – что лица на холстах не были статичны. Нет, они не двигались в привычном смысле. Но тени, отбрасываемые моей единственной свечой, скользя по ним, создавали иллюзию изменения выражения: вот уголок губ задёргался в судороге, вот веко дрогнуло, вот взгляд, прежде устремлённый вдаль, медленно, с невыразимой тяжестью, сместился в мою сторону. Я ускорил шаг, чувствуя, как по спине струится ледяной пот. И тогда я услышал это. Сначала тихо, будто шёпот из соседней комнаты. Потом громче, яснее. Голоса. Не один, а множество – мужские, женские, старческие, молодые. Они звучали не извне, а будто возникали прямо у меня в голове, накладываясь на реальный шум дома.

«…кровь… ржавая кровь на шестернях…»

«…он слышит песню земли… она зовёт…»

«…восток… всегда на востоке… огонь в зелёных жилах…»

«…не продать… никогда не продать… плоть от плоти… кость от кости…»

«…посмотри в пустую раму… она ждёт твоего отражения…»

Я прижал ладони к ушам, но голоса не стихли. Они звучали изнутри. Это был не шёпот стен – это был шёпот крови. Шёпот рода. Безумие, тщательно культивируемое поколениями Вейлов, теперь прорастало во мне, как ядовитый гриб после дождя. Я почти бежал, спотыкаясь о неровности пола, пока не наткнулся на неприметную, обитую чёрным войлоком дверь в конце коридора. Я толкнул её, и она с тихим скрипом поддалась.

За ней оказалась узкая, винтовая лестница из грубого камня, уходящая вниз, в непроглядную тьму. Запах здесь изменился: запах пыли и старой древесины сменился сырым, холодным дыханием земли, смешанным с едким, химическим ароматом – тем самым, что витал в кабинете отца, но здесь он был гуще, острее, словно источник его был близок. Я начал спускаться. Ступени были скользкими от влаги, покрытыми склизким мхом. Свеча едва освещала два шага впереди. Гул становился всё ощутимее; теперь я чувствовал его не только слухом, но и кожей – низкочастотная вибрация пронизывала камень, отдавалась в костях. И пение… оно было уже не воем ветра. Монотонный, гнусавый напев на языке, которого я не знал, но который казался до жути знакомым, будто я слышал его в колыбели.