Илья Скад – Чугунное небо. Ржавые маски (страница 4)

И вот теперь, глядя на эти изысканные бланки, меня осенило. Мысль, жестокая в своей практичности, родилась в мозгу, отравленном атмосферой этого кабинета. Продать особняк втихомолку, через маклеров, было бы долго и невыгодно. Но собрать здесь, под одной крышей, весь цвет общества – тех, у кого есть деньги, власть и, главное, болезненное пристрастие к эксцентричным, мрачным зрелищам… Это был идеальный аукционный блок. Я представлю дом во всей его готической, техногенной «славе», позволю им проникнуться его уникальной, ядовитой атмосферой. А затем, на пике впечатлений, объявлю о его продаже. Желающие найдутся – либо как охотники за редкостями, либо как те, кто жаждет приобщиться к тайнам рода Вейлов. Это был циничный, отвратительный план, достойный моего отца. И он был совершенен.

«Да, – прошептал я в тишину кабинета, и мои слова были поглощены тяжёлым воздухом. – Бал состоится. В последний раз. Мы проведём его с размахом. А потом… потом я сожгу эти проклятые портреты и уеду навсегда».

Я взял пачку приглашений и несколько важных, на мой взгляд, документов о праве собственности. Решение придало мне призрачной силы. Я был уже не пассивной жертвой обстоятельств, а архитектором собственного освобождения. Пусть дом шепчет, пусть портреты следят – через две недели всё это станет чужим кошмаром.

Возвращался я тем же путём, но уже с большей уверенностью в шаге. Однако, проходя мимо открытых дверей в бальный зал, я не удержался и зашёл внутрь. Огромное помещение тонуло во мраке. Моя свеча выхватывала гигантские зеркала в рамах из чёрного дерева, покрытые толстым слоем пыли, отчего отражения в них казались призрачными, дымчатыми. Ряды стульев стояли вдоль стен, укрытые белыми саванами. На низкой эстраде в углу зияла чёрной пастью конструкция того самого оркестриона – я увидел трубы, барабаны, запутанный механизм с валиками. Один из валиков, перфорированная лента, свисал до пола, будто высунутый язык. И посреди паркета, неровно, будто в падении, лежала маска. Я подошёл и поднял её. Она была из тонкой, когда-то отполированной латуни, но теперь покрылась тёмными, ядовито-зелёными разводами окиси. Прорези для глаз были узкими, щелевидными, придавая лицу выражение холодной, бездушной жестокости. С внутренней стороны маски, на месте соприкосновения со лбом, был приклеен крошечный кусочек засохшего, пористого материала – похоже, губки. Я невольно поднёс её к носу и почувствовал слабый, едва уловимый, но отчётливый запах – смесь ладана, металла и чего-то сладковато-гнилостного, как давно забытые лекарства. Отвращение заставило меня бросить маску обратно на пол. Она ударилась о паркет с сухим, звонким стуком, который отдался эхом под пустым потолком.

Я поспешно ретировался, захлопнув за собой высокие двери зала. Теперь, с приглашениями в руке, я чувствовал себя несколько уверенней, но усталость и нервное напряжение брали своё. Я снова поднялся в свои покои, запер дверь на ключ и, скинув сюртук, погасил свечу, погрузив комнату в полную тьму. На сей раз физическое и психическое истощение взяли верх. Глаза мои закрылись, и я провалился в сон почти мгновенно.

Но сон этот не был отрадой. Он был продолжением бодрствования, его кошмарной квинтэссенцией.

Мне снилось, что я снова в галерее портретов. Но теперь она освещена мерцающим, неестественным светом, исходящим от самих картин. Краска на них потекла, как будто холсты растаяли от какого-то внутреннего жара. Масляные потоки стекали по стенам густыми, медленными ручьями, цвет которых был невыразимо отвратителен – багрово-чёрный, с прожилками ядовитой зелени и мерцающего, как ртуть, серебра. И из этих потоков, из самой субстанции распада, доносился шёпот. Сначала тихий, потом нарастающий. Это не были слова, но я с ужасом понимал их смысл. Они повторяли одно и то же: «Наследник… Займи место… Заверши круг…».

Я пытался бежать, но ноги прилипли к полу, который стал липким от стекающей краски. Я смотрел на портрет отца. Механизм в его руках начал вращаться, шестерёнки щёлкали и скрежетали, а его глаза, эти горящие масляные точки, ожили и следили за мной. И тогда краска с его портрета хлынула особенно сильно, не вниз, а вперёд, из рамы, и превратилась в длинную, чёрную, склизкую руку, которая потянулась ко мне, чтобы схватить…

Я проснулся от собственного крика, зажатого в горле. Сердце колотилось, как птица в клетке, всё тело было покрыто липким, холодным потом. В ушах ещё стоял тот кошмарный шёпот. Я лежал, не двигаясь, пытаясь отдышаться и осознать, что это был лишь сон. Комната была погружена в абсолютную темноту, ту самую, что бывает лишь в глубине пещер или в забытых склепах. И в этой темноте, сквозь отзвуки собственного ужаса, я услышал нечто иное. Реальное.

За дверью моей комнаты, в пустом коридоре, раздался шорох. Не скрип половицы, а именно шорох – длинный, шелестящий, явный и недвусмысленный. Шорох тяжёлой, возможно, шёлковой или парчовой ткани, волочащейся по деревянному полу. Он приближался. Очень медленно. Очень осознанно. Он остановился прямо за моей дверью.

Я замер, кровь стыла в жилах. Мой взгляд, привыкнув к темноте, устремился на дверь, к щели под ней. Никакого света там не было. Но шорох платья повторился. И затем – тихий, едва слышный стук. Не кулаком, не ладонью. Скорее, это был звук, будто костяной сустав или кончик трости один раз, мягко, коснулся дубовой панели.

Прошла вечность. Шорох возобновился. Теперь он удалялся, медленно, не спеша, по коридору в сторону главной лестницы. Звук становился всё тише, пока окончательно не растворился в ночной тишине дома.

Я не спал до самого рассвета, сидя на кровати, вцепившись в одеяло, и слушая, как в стенах тикает тот самый невидимый метроном, отсчитывая секунды до наступления нового дня – дня, в котором мне предстояло начать подготовку к Балу Ржавых Масок, последнему акту в истории «Обсидианового Утёса». Но теперь я знал, что дом не намерен просто так отпускать свою добычу. Его обитатели, будь то призраки, воспоминания или нечто худшее, уже вышли на охоту. И шорох платья в пустом коридоре был лишь первым, вежливым предупреждением.

Рассвет в городе не был триумфом света над тьмой, но лишь сменой оттенков мрака. Свинцовое небо не просветлело, а лишь приобрело грязно-серый, унылый цвет, словно пепелище после гаснущего пожара. Лучи, что отваживались пробиться сквозь вечный смог, были слабы и болезненны, не принося тепла, лишь подчёркивая убожество и запустение окружающего мира. Я встретил этот новый день, не сомкнув глаз после ночного кошмара и зловещего шороха за дверью. Тело ныло, веки отяжелели, но в сознании, отравленном бессонницей, горел холодный, ясный огонь решимости. План, созревший в ночи, был моим единственным якорем в этом море безумия.

Одевшись, я сошёл вниз, где в угрюмой, обшитой панелями из тёмного дуба столовой меня ждал убогий завтрак, поданный глухой миссис Бригс. Яичница была резиновой, тост – чёрствым, а кофе имел вкус и запах промозглой земли. Я ел мало, а взгляд мой постоянно блуждал по комнате, выискивая новые признаки распада или – что было страшнее – скрытого наблюдения. Портрет какого-то сурового предка в парике висел над камином; в потускневших глазах его, казалось, застыло вечное неодобрение, и я не мог отделаться от ощущения, что положение его головы слегка изменилось с прошлого вечера, будто оно повернулось, дабы лучше видеть недостойного потомка.

Миссис Бригс, женщина тучная и почти слепая, двигалась по комнате, шаркая ногами, её дыхание было тяжёлым и свистящим. Когда она ставила передо мной графин с мутной водой, я решился задать вопрос, стараясь, чтобы голос мой звучал спокойно и естественно.

– Миссис Бригс, вчера поздно вечером… или даже ночью… вы не слышали, чтобы кто-то ходил по коридорам на втором этаже? В западном крыле?

Она подняла на меня свои мутные, покрытые плёнкой глаза, в которых плавало полное непонимание.

– Что, сэр? – просипела она. – Ходил? Нет, сэр… Я сплю крепко. Как сурок. После того как покойный барин… ушёл, в доме тихо. Совсем тихо. Кроме скрипа. И стука в трубах. – Она помотала головой и, что-то бормоча себе под нос, зашаркала обратно в сторону буфетной.

Её ответ не принёс успокоения. «Совсем тихо» – вот что было ложью, явной и бесспорной для меня. Дом был полон звуков, но, видимо, лишь для тех, чьё восприятие он счёл достойным искажения.

Закончив с этим безрадостным приемом пищи, я направился в кабинет отца с твёрдым намерением разобрать бумаги и приступить к практической стороне своего плана. Однако по пути меня остановил мистер Кроу. Он возник передо мной в холле столь же внезапно и бесшумно, как и накануне, словно материализовался из самой тени высокой вазы с засохшими папоротниками.

– Мистер Каэл, почта, – произнёс он, протягивая серебряный поднос, на котором лежали несколько конвертов и, что важнее, свежий номер местной газеты. Она была сложена, но заголовок на первой полосе бросался в глаза жирным, чёрным шрифтом: «ТРАГЕДИЯ В ЗЕЛЁНОМ ЦАРСТВЕ».

– Благодарю, – кивнул я, беря газету и игнорируя письма. – Сегодня мне потребуется экипаж. Мне нужно в город, к нотариусу и… к некоторым поставщикам.

– Экипаж будет готов через час, сэр, – отозвался Кроу, и в его голосе, казалось, прозвучала едва уловимая нота… удовлетворения? Или предвкушения? – Следует ли ожидать вашего возвращения к ужину?