Илья Скад – Чугунное небо. Ржавые маски (страница 3)
«Продать, – лихорадочно думал я. – Как только оформлю бумаги, как только исполню последние формальности, я продам этот склеп с молотка. Пусть его разбирают на камни, пусть он идёт под снос для новых фабрик. Я возьму деньги и уеду туда, где нет этого вечного дыма, этой тишины, этих… глаз на портретах».
Но даже тогда, в глубине души, я слышал тихий, насмешливый голос, похожий на голос отца на том ужасном портрете: «Ты думаешь, это так просто, Каэл? Дом не отпустит. Ты его наследник. Ты уже часть узора на этих обоях, часть скрипа этих половиц. Ты думаешь, ты приехал, чтобы продать его? Нет. Ты приехал, чтобы занять своё место. В галерее. И в склепе».
Я резко лёг на кровать, уставившись в тёмный, пыльный балдахин над головой. Пламя свечи на комоде колебалось, отбрасывая на потолок тени, которые складывались в знакомые, гротескные очертания – профиль Кроу, оскал механического паука, пустую раму в галерее. Я закрыл глаза, пытаясь загнать в угол наступающее безумие. Впереди была ночь в Обсидиановом Утёсе. Первая из многих, как я боялся, и последняя, как я отчаянно надеялся. Но дом, казалось, уже начинал плести свою паутину, тихо щёлкая шестерёнками в стенах и шёпотом приглашая меня в свои вечные, неподвижные объятия.
Сон, этот милостивый целитель разбитых нервов, наотрез отказался нисходить на меня в этой комнате, пропитанной воспоминаниями, которые были скорее тенями, нежели картинами прошлого. Я лежал неподвижно, уставившись в непроглядную тьму под балдахином, в то время как всё моё существо напряжённо вслушивалось в тишину дома. Но тишина эта была обманчива; она не была отсутствием звука, но была его искажением. Сквозь толщу стен и перекрытий доносился тот же мерный, металлический тикающий звук, будто где-то в сердцевине особняка работал гигантский, невидимый метроном, отмеряющий не секунды, а нечто иное – возможно, сроки, отпущенные его обитателям. К нему примешивался глухой гул, исходивший, казалось, из самых глубин земли – то ли отдалённое эхо фабричных машин за холмом, то ли биение какой-то иной, чудовищной механики. И временами – прерывистый шёпот. Неясный, состоящий из одних шипящих и щёлкающих согласных, он напоминал то ли бормотание сумасшедшего, то ли попытку речи со стороны существа, лишённого привычных нам органов.
Сие продолжалось около часа – часа мучительной, не приносящей отдыха неподвижности. Наконец, я не выдержал. Мысль о том, чтобы провести всю ночь в этой пыльной ловушке, слушая голоса стен, стала невыносимой. Мне требовалось действие, пусть даже бессмысленное, дабы утвердить своё присутствие здесь не как жертвы, но как хозяина – пусть и временного, невольного. Я встал, дрожа от холода и нервного напряжения, и зажёг свечу от того огонька, что оставил Кроу; пламя вспыхнуло, ненадолго отогнав тени в углы, где они затаились, словно живые существа.
Цель моя была определена сама собой: кабинет отца. Именно там должны были храниться все бумаги, документы, ключи – всё, что требовалось для вступления в права наследства и последующей продажи этого склепа. Мысль о том, чтобы рыться в вещах человека, чей холодный взгляд с того ужасного портрета всё ещё жёг мне спину, была отвратительна, но необходима. Я накинул сюртук и, взяв подсвечник, вышел в коридор.
Дом ночью преобразился. Если днём он был нем и погружён в оцепенение, то сейчас он, казалось, пробуждался к некоей призрачной, зловещей жизни. Длинные тени от моей свечи плясали на стенах, принимая формы, заставлявшие сердце замирать: то вдруг вытягивались в подобие висельника, то сгущались в клубящуюся массу, напоминающую лицо. Скрип половиц под ногами звучал уже не как простой звук, а как предупреждающий крик, будто сам дом возмущался моим вторжением в его ночные тайны. Я спустился по главной лестнице, и взгляд мой невольно устремился в тёмный пролёт галереи портретов. Оттуда, из кромешной тьмы, на меня, казалось, смотрели десятки пар глаз – безжизненных, но оттого не менее внимательных. Я поспешил мимо, чувствуя на себе их тяжёлый, масляный взгляд.
Дверь в кабинет сэра Малькольма Вейла находилась в восточном крыле, недалеко от той самой, обугленной башни. Она была из тёмного дуба, массивная, с железными накладками в виде стелющихся по древу виноградных лоз, которые при ближайшем рассмотрении оказались тончайшими механизмами: крошечные шестерёнки и пружинки были встроены в металл, но все они, как я заметил, были покрыты ржавчиной и неподвижны. Я толкнул дверь, и она, скрипнув, отворилась.
Запах ударил в меня, едкий и сложный, как химическая формула безумия. Смесь старой бумаги, плесени, дорогого, но прогорклого табака, резкого спирта и чего-то ещё – острого, металлического, напоминающего кислоту. Воздух был тяжёл и спёрт. Я поднял свечу, и свет озарил хаос.
Кабинет был не комнатой, а мастерской алхимика, сошедшего с ума на почве механики. Полки, ломящиеся от книг в потрёпанных переплётах и фолиантов с непонятными чертежами, соседствовали со столами, заваленными странными аппаратами: медными устройствами, соединёнными лабиринтом стеклянных трубок, в некоторых из которых до сих пор стояла бурая жидкость; разобранными механизмами, чьё назначение было неясно; коллекциями минералов, некоторые из которых слабо светились в темноте мерцающим, нездоровым светом. На одной из стен висела огромная карта поместья и прилегающих земель, испещрённая пометками, стрелками и символами, отдалённо напоминавшими алхимические знаки. На другом столе стоял пресс для печати, а рядом стопками лежали оттиски, изображения каких-то сложных, кошмарных мандал, сочетавших чертежи машин и анатомические схемы.
Но центром этого безумия был огромный письменный стол у окна, заваленный бумагами. Стул перед ним был отодвинут, будто хозяин только что встал и вот-вот вернётся. Я подошёл, чувствуя, как сердце колотится в груди. На столе, среди кип документов, лежали предметы, красноречиво говорящие о занятиях отца: лупа в чёрной оправе, циркуль с необычно острыми иглами, несколько кристаллов в медных оправах, похожих на линзы, и – я не мог оторвать взгляда – маленькая, искусно выполненная модель человеческого сердца, сделанная из тёмного стекла и латуни. Внутри неё, под стеклом, перекатывались миниатюрные шестерёнки и маятники, имитируя, как я понял, биение. Оно было слишком быстрым, неровным. Эта жуткая безделушка стояла прямо на пачке писем.
С отвращением отодвинув её, я принялся рыться в бумагах. Счета, чертежи, записи наблюдений, написанные бисерным, неразборчивым почерком отца… Смысл ускользал, но общее впечатление было ясно: это были изыскания человека, одержимого поиском точки соприкосновения плоти и механизма, жизни и искусственного импульса. Попадались и более странные заметки: «Частота резонанса склепа – 7.83 Гц… совпадает с частотой земного пульса. Не случайность?», «Инъекции суспензии вольфрама и ртути подопытным №3-№7 дали устойчивое свечение сетчатки, но привели к распаду личности за 72 часа», «Шёпот в восточной башне усиливается в новолуние. Источник – не воздуховоды. Возможно, проекция?».
Я чувствовал, как холодный пот струится по вискам. Безумие здесь не витало в воздухе – оно было вбито в каждый лист, в каждый винтик на этих столах. Я ускорил поиски, отбрасывая в сторону папки и свитки. И тогда, в ящике стола, запертом, но ключ от которого торчал в скважине, моя рука наткнулась на нечто иное.
Это была пачка плотной, дорогой бумаги цвета слоновой кости. Я вытащил её. На верхнем листе, отпечатанном изящным, но вычурным шрифтом с завитками, красовалась надпись:
«ПОЧТИТЕЛЬНО ПРИГЛАШАЕМ ВАС ОСЕНИТЬ СВОИМ ПРИСУТСТВИЕМ
ЕЖЕГОДНЫЙ БАЛ РЖАВЫХ МАСОК.
В ознаменование непрерывности традиции и памяти о нерушимых узах меж родами Штальбурга.
Состоится в ночь полнолуния в особняке «Обсидиановый Утёс».
Маски и костюмы, вдохновлённые духом прогресса и эстетикой преходящего, обязательны.
Отсутствие рассматривается как разрыв оных уз со всеми вытекающими последствиями».
Ниже стояла печать – совместный герб Вейлов и Ван Деренов. Даты были проставлены от руки: мероприятие должно было состояться через две недели. Под пачкой чистых бланков лежала стопка уже заполненных приглашений, адресованных самым знатным, богатым и, что важно, влиятельным семействам города, а также нескольким крупным промышленникам и банкирам из столицы. Последнее имя в списке заставило меня вздрогнуть: «Лорду Аластару Гримли, председателю Компании Северных Железных Дорог». Отец вёл игру на самом высоком уровне.
Я откинулся на спинку его стула, и она жалобно заскрипела. «Бал Ржавых Масок»… Смутные воспоминания детства всплыли в памяти: я, спрятавшись за балюстрадой второго этажа, наблюдал, как внизу, в бальном зале, под тусклым светом коптящих газовых рожков, кружатся призрачные фигуры в костюмах, напоминающих то ли двор XVIII века, то ли обломки машин. Маски их были из полированной меди, латуни, испещрённой искусственной ржавчиной, и чёрного, матового стекла. Музыка доносилась из огромного, многоголосного механического оркестриона, чьи перфорированные ленты издавали жалобные, фальшивые звуки. Это было зрелище одновременно пышное и глубоко упадническое, праздник, лишённый всякой радости, исполненный лишь мрачной, театральной обязательности. Традиция, уходящая корнями в какое-то давнее соглашение между нашим родом и Ван Деренами – соглашение, о сути которого мне никогда не говорили.