Илья Скад – Чугунное небо. Лепестки (страница 9)

Элис наклонилась ближе, почти уткнувшись носом в холодную кору. Рядом со щелью, из которой она извлекла запонку, шла длинная, глубокая борозда. Она не была похожа на случайный скол или след от инструмента. Это был именно царапина, оставленная чем-то острым и твёрдым, что с силой провели по поверхности. Края царапины были слегка замяты, будто это «что-то» не просто скользнуло, а с огромным давлением протащили по металлу, оставив после себя тонкую, но отчётливую канавку.

Она медленно, почти ритуально, поднесла искажённую запонку к царапине. И почувствовала, как по спине пробежал ледяной мурашек. Один из острых, скрученных краёв запонки почти идеально совпадал с профилем царапины. Не идеально, нет – будто это был лишь небольшой, самый кончик того предмета, что оставил этот след. Будто запонка была лишь крошечной частью чего-то большего, что впилось в дерево с такой яростью, что смяло металл и рассекло кору.

Все её логичные, такие красивые и удобные версии рухнули в одно мгновение, словно карточный домик, подточенный этим простым, неопровержимым физическим доказательством. Это не было падением. Это не было случайностью. Это было воздействие. Целенаправленное, чудовищно сильное. Кто-то или что-то с такой мощью вдавило эту запонку в ствол, что металл скрутило, а на коре остался шрам.

В ушах зазвенело. Воздух снова стал густым и вязким, как сироп. Она почувствовала лёгкую тошноту. И в этот самый момент, когда её мир сузился до размеров царапины и искореженной безделушки, она услышала шаги.

Чёткие, отмеренные, тяжёлые. Они доносились из дальнего конца оранжереи, от двери, ведущей в кабинет ее отца. Твёрдые каблуки отбивали ритм по каменным плитам. Раз-два. Раз-два. Неторопливо и неумолимо, как ход тех самых маятниковых часов в столовой.

Это был шаг её отца. Узнаваемый из тысячи.

Паника, внезапная и всепоглощающая, накатила на неё, как ударная волна. Она не думала. Не анализировала. Сработал чистый, животный инстинкт. Её пальцы сжались в кулак, с такой силой впиваясь в запонку, что острый край вонзился ей в ладонь, вызвав новую, ясную боль. Она судорожно сунула кулак в карман своего передника, одновременно сгибаясь за щёткой, которую отбросила ранее. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Шаги приближались. Она чувствовала его взгляд на своей спине, тяжёлый, изучающий.

«Он не должен увидеть. Он не должен знать».

Эта мысль пронеслась в голове, не нуждаясь в осмыслении. Она была очевидной, как необходимость дышать. Запонка в её кармане внезапно показалась обвинением. Не против неведомого монстра, а против него. Против того строгого, холодного мира, который он построил. И против неё самой, за то, что она посмела усомниться в совершенстве этого мира.

Она подняла щётку дрожащей рукой и снова принялась водить ею по стволу, делая вид, что работает. Движения её были резкими, угловатыми, лишёнными прежней монотонной грации. Она чувствовала каждым нервом, как приближается он. Воздух сгущался вокруг, наполняясь запахом его одеколона – смесь камфоры, кожи и чего-то ещё, химического, что всегда витало вокруг него, как персональный смог.

Шаги затихли прямо за её спиной. Элис замерла, не в силах пошевелиться, сжав в кармане окровавленную ладонь и крошечный, страшный секрет, который теперь принадлежал только ей.

Вечер в усадьбе Ван Дерен всегда наступал тихо и постепенно, как утечка газа. Сначала сумрак заползал в углы высоких комнат, затем медленно расползался по стенам, пожирая последние лучи бледного, задымлённого солнца. Вскоре оставались лишь островки света – дрожащие язычки свечей в люстрах или, как в случае с комнатой Элис, одинокий, упрямый огонёк керосиновой лампы на её прикроватном столике.

Она сидела на краю кровати, закутавшись в поношенную шерстяную шаль. Похолодало, и сквозь щели в старых рамах пробивался цепкий, сырой ветерок, заставляя пламя лампы вздрагивать и отбрасывать по стенам беспокойные, прыгающие тени. Они напоминали ей кукловодов, склонившихся над невидимой сценой, готовых в любой момент дёрнуть за ниточки и заставить её танцевать под свою дьявольскую музыку.

Всё её существо кричало об усталости. Мышцы ныли от долгого стояния, в висках пульсировала тупая боль. Но сон был немыслим. Абсолютно. Мысли, одна тревожнее другой, метались в голове, как пойманные мухи в стеклянной банке. И в центре этого хаоса, холодным и неумолимым фактом, лежала она – запонка.

Элис разжала пальцы, которые сами собой сжимались в кулак всё это время. Ладонь была влажной от пота, и в самом её центре, на слегка покрасневшей коже, отпечатался крошечный, багровый след от того острого края, что впивался в неё в оранжерее. Она положила находку на грубую деревянную поверхность столика, прямо в круг света от лампы.

При искусственном освещении запонка выглядела иначе. Менее загадочной и более… зловещей. Дешёвый сплав отливал тусклым, болезненным жёлтым цветом. Глубокие вмятины и складки металла теперь казались не следами случайного удара, а морщинами на искажённом от боли лице. А эти пятна… Эти бурые, почти чёрные пятна.

Она снова попыталась убедить себя, что это ржавчина. Обыкновенная ржавчина. В мире, где пар и металл были царём и богом, ржавчина была самой распространённой связью между вещами, самым частым итогом всего. Но её внутренний голос, тот, что стал звучать всё громче после исчезновения Бенджи, язвительно смеялся над этой наивной попыткой самообмана.

«Проверь», – настойчиво прошептал этот голос.

Элис заколебалась. Проверить – значит прикоснуться к этому. Признать его реальность. Сделать его частью своего мира окончательно и бесповоротно. Она боялась. Боялась того, что может обнаружить. Но ещё больше она боялась оставаться в неведении, в этом подвешенном состоянии между надеждой и ужасом.

Собрав всю свою волю, она потянулась к комоду, где в шкатулке с нитками и иголками лежал небольшой обрывок мягкой, почти истлевшей от времени замши. Её пальцы дрожали, когда она взяла его. Она сделала глубокий вдох, пахнущий пылью и керосином, и медленно, с почти хирургической осторожностью, прикоснулась тряпицей к самому большому бурому пятну на оборотной стороне запонки.

Она просто прижала замшу к нему, как врач прикладывает стерильную салфетку к ране. Потом так же медленно убрала.

И замерла, сердце замерло вместе с ней.

На серой, пористой поверхности замши остался отпечаток. Не чёткий, а размазанный, как пыльца. Красновато-коричневая пыль. Тончайший, едва уловимый глазу порошок. Он не был похож на ржавчину. Ржавчина была грубее, зернистее, имела цвет охры или кирпича. Эта же пыль была темнее, мельче и казалась на удивление… однородной.

Механически, почти не отдавая себе отчёта в действиях, Элис поднесла палец к этому пятнышку на замше. Кончик её указательного пальца коснулся пыли. Ощущение было сухим и шелковистым, как растёртый лепесток. Частички прилипли к её коже, окрасив её в тусклый, землисто-коричневый цвет с едва уловимым багровым подтоном.

И тогда, повинуясь древнему, доисторическому инстинкту, который сильнее всякого разума, она поднесла палец к носу и сделала короткий, неглубокий вдох.

Первым пришёл запах меди. Тот самый, знакомый с детства металлический привкус, который чувствуешь в воздухе после того, как подержишь в руках горсть старых монет. Но он был лишь фоном, основой. Поверх него, вплетаясь в него, струился другой аромат – слабый, но отчётливый. Органический. Сладковатый. Неприятно-сладкий, как запах тления, смешанный с чем-то тёплым и солёным. Это был запах старой, запёкшейся крови. Той самой, что остаётся на лезвии после пореза, на бинте после перевязки. Той самой, что когда-то сочилась из её порезанного в детстве пальца.

Это не была ржавчина.

В её ноздрях, в её горле, в самой глубине лёгких застрял этот крошечный, но невыносимо отвратительный коктейль из металла и плоти. Её желудок сжался в тугой, болезненный узел. Волна тошноты, острая и стремительная, подкатила к самому горлу. Она сглотнула, чувствуя, как слюна стала липкой и противной.

Их бросает в дрожь.

Сначала это была всего лишь рябь под кожей, лёгкая вибрация, будто где-то глубоко внутри заработал крошечный, неисправный моторчик. Потом дрожь усилилась, перекинулась на руки. Её пальцы затряслись так сильно, что замша выскользнула из них и упала на пол. Колени задрожали, застучав о деревянные ножки кровати. Она схватилась за край столика, пытаясь удержаться, но его поверхность казалась зыбкой, плывущей у неё под пальцами.

Это была не просто дрожь от страха или отвращения. Это была физическая реакция всего её существа на столкновение с неоспоримым, чудовищным фактом. Кровь. На запонке, глубоко в щели «Железного Дуба», была запёкшаяся человеческая кровь. И эта запонка была искажена, скручена, вмята в кору с силой, не оставлявшей сомнений в насилии.

Все её попытки оправдаться, найти логичное объяснение, рассыпались в прах. Вместе с той красновато-коричневой пылью, что всё ещё лежала на её пальце, пятная его, как клеймо. Она смотрела на это пятно, и её трясло всё сильнее – мелкой, неконтролируемой дрожью загнанного в угол зверька, который наконец-то увидел истинные очертания подкравшегося к нему хищника.

Правда была ужаснее любого ночного кошмара. Потому что она была настоящей. И пахла медью и смертью.