Илья Скад – Чугунное небо. Лепестки (страница 10)

Дрожь не проходила. Она стала фоном, новой нормальностью её тела, как стук собственного сердца – постоянным, назойливым, живым свидетельством того, что она ещё здесь, ещё дышит, ещё чувствует этот леденящий ужас, пропитавший её до костей. Элис сидела на кровати, сгорбившись, вцепившись пальцами в край матраса, пока судороги медленно не отступили, сменившись ледяной, оцепенелой слабостью. Тошнота отступила, но в горле остался ком, горький и негнущийся, как кусок ржавого железа.

Она подняла глаза и посмотрела на запонку, лежавшую в круге света. Теперь это был уже не просто кусок металла. Это был ключ. Уродливый, искореженный, но ключ. Он отпирал дверь в тот мир, что существовал параллельно её привычной реальности – мир, где в щелях «Железного Дуба» находили не просто потерянные вещи, а вещи, испачканные чьей-то болью, чьей-то кровью. Мир, в котором, возможно, исчез её брат.

Мысль о Бенджи, всегда тлеющая под пеплом повседневности, вспыхнула с новой, ослепительной силой. Его веснушчатое лицо, его озорная улыбка, его карманы, полные всякого хлама… И эта запонка. Она представила, как он, вечно что-то ищущий, вечно куда-то карабкающийся, мог потерять её. Мог зацепиться рукавом за что-то острое в тёмном углу мастерской или в самой оранжерее. А потом… потом его рукав мог порваться. А потом…

Она резко встала, отшатнувшись от этих образов. Нет. Она не могла больше так делать. Не могла позволять страху парализовать себя, превращать в дрожащую, немую тень, какой была её мать. Мать, которая после исчезновения сына словно выцвела, растворилась в узорах обоев и тиканье часов, предпочитая не замечать ничего, что могло бы нарушить хрупкое, отравленное спокойствие их дома.

– Нет, – произнесла она шёпотом, и это слово прозвучало в мёртвой тишине комнаты как выстрел.

Оно было тихим, но полным такой решимости, что Элис сама удивилась. Страх никуда не делся. Он был тут, комом в горле, холодом в животе, дрожью в коленях. Но теперь к нему присоединилось нечто иное. Ярость. Тихая, холодная, безмолвная ярость. Ярость на отца, создавшего этот безумный мир из металла и пара. На мать, сбежавшую от реальности. На весь этот город, этот прогресс, который пожирал своих детей, а потом делал вид, что ничего не случилось. И на себя – за то, что так долго закрывала глаза.

Она не сможет забыть. Не сможет выбросить запонку и сделать вид, что ничего не было. Это было бы предательством. Предательством по отношению к Бенджи. И по отношению к самой себе.

Элис перевела взгляд на старую дубовую тумбочку. В её нижнем ящике, под стопкой пожелтевших носовых платков, лежала небольшая шкатулка. Простая, обитая изнутри выцветшим бархатом коробочка, где она в детстве хранила свои «секреты» – красивую пуговицу, несколько стеклянных шариков, засушенный цветок. Теперь её содержимым был клочок ткани, который она подобрала в оранжерее неделю назад. Тот самый, что был странно влажным и липким, с таким же бурым, невыводимым пятном. Тогда она испугалась, сунула его в карман, а потом, придя в комнату, спрятала, сама не зная зачем. Инстинкт. Теперь она понимала.

Она открыла ящик, отодвинула платки и вынула шкатулку. Бархат внутри был серым от пыли и времени. Лежавший в ней лоскуток, когда-то бывший частью чьей-то рабочей робы, казался теперь не просто грязной тряпкой, а вещественным доказательством. Первым кусочком мозаики.

Элис взяла запонку. Металл был холодным, безжизненным. Она положила его в шкатулку рядом с тканью. Два предмета. Две улики. Лежащие рядом, они образовывали странную, зловещую пару. Они что-то значили. Они что-то доказывали.

С лёгким щелчком она закрыла крышку. Звук был окончательным, как щелчок замка. В этот момент она поняла: обратного пути нет. Точка невозврата осталась позади. Она перешла её, даже не заметив. Теперь она была не просто Элис Ван Дерен, дочь лорда-промышленника. Теперь она была следователем на месте преступления, которое, возможно, никто, кроме неё, не признавал преступлением.

Она подошла к окну, отодвинула тяжёлую портьеру и прижалась лбом к холодному стеклу. За ним лежал ночной сад. Там, в глубокой, почти абсолютной тьме, скрывались очертания отцовских творений, больших, приземистых, угрожающих. Ветер раскачивал их ветви, и те скрипели, словно кости великанов. Каждое движение тени, каждое покачивание тёмного силуэта теперь казалось ей осмысленным, полным скрытой угрозы. Это был уже не просто сад. Это было поле битвы. Логово зверя.

Но странное дело – теперь, глядя в эту тьму, она чувствовала не только страх. Сквозь него пробивалось что-то твёрдое, как сталь. Решимость. Да, ей было страшно. До тошноты, до дрожи в коленях. Но этот страх больше не парализовал. Он заставлял быть настороже. Обострял чувства. Её слух улавливал каждый шорох за стеной, каждое потрескивание дерева в старых стенах. Зрение выхватывало малейшее движение в танце теней за окном.

Она больше не была пассивной жертвой, ожидающей, пока чудовище выйдет из тьмы и протянет к ней свои лапы. Нет. Теперь у неё была тайна. Теперь у неё была цель. Она спрятала улики, и это сделало её соучастницей, сообщницей самой себя в этом расследовании.

– Хорошо, – прошептала она в стекло, запотевшее от её дыхания. – Хорошо. Давай посмотрим, что ты скрываешь.

Она не знала, к кому обращается – к саду, к дому, к отцу или к тому неведомому ужасу, что забрал Бенджи и оставил после себя лишь искажённую запонку и пятно крови. Но это не имело значения. Игра началась. И она больше не собиралась отсиживаться в углу.

Элис отпустила портьеру, и тьма снова поглотила окно. Она повернулась и посмотрела на свою комнату, на знакомые очертания кровати, комода, тумбочки со шкатулкой. Всё было так же, но всё было иначе. Мир сдвинулся с оси, раскололся на «до» и «после». И она стояла по эту сторону трещины, одна, с холодным огнём решимости в груди и с двумя крошечными, страшными секретами, спрятанными в бархатной тьме шкатулки.

Пусть боятся те, кому есть что скрывать. Её бояться было уже нечего. Самый страшный монстр – это монстр, у которого больше не осталось страхов. А её страхи, как она поняла, только что превратились в оружие.

Глава 4. Ноктюрн скрипящих ветвей

Город, носивший гордое имя Штальбург, наконец-то подавил свой вечный промышленный рёв. Тот гул, что стоял в ушах днём и ночью, ставший для его обитателей чем-то вроде второго, фонового биения сердца – густой, металлический, пронизанный шипением пара и отдалёнными ударами паровых молотов. Но сейчас это сердце остановилось. И тишина, пришедшая на смену, была не умиротворяющей, а мертвенной, зловещей, как пауза между ударом молнии и раскатом грома. Она не была пустой – нет, она была тяжёлой, плотной, словно сажа, осевшая в лёгких, только теперь она заползала прямо в мозг.

Элис лежала на спине, уставившись в бархатный потолок мрака над своей кроватью. Тело ломило от усталости, веки были тяжёлыми, как свинцовые гири, но внутри черепа бушевала настоящая паровая машина, раскочегаренная до предела. Мысли метались, беличье колесо, из которого не было выхода. Она пыталась сосредоточиться на чём-то простом, на чём-то реальном. На грубоватой фактуре простыни, пропахшей дешёвым мылом и её собственным, чуть кисловатым потом. На прохладе подушки, которую она уже успела перевернуть на другую сторону в тщетной надежде найти желанную прохладу. Но реальность была предательской, она ускользала, оставляя лишь ощущение ловушки. Ловушки из четырёх стен этой уютной, душной комнатки на третьем этаже особняка.

Элис была тенью, живым аксессуаром. И ночью, в этой гнетущей тишине, она чувствовала себя именно тенью – бесплотной, запертой, неспособной даже к самому простому человеческому действию – сну.

Её спальня, залитая призрачным светом луны, что с трудом пробивалась сквозь вечную пелену смога и угольной пыли, висящую над городом, казалась ей камерой. Очертания комода с горкой платьев, туалетного столика, заставленного баночками с помадами и пудреницами, высокого зеркала в темной раме – всё это превращалось в смутные, угрожающие силуэты. Знакомые предметы, ставшие чужими в этом неестественном, лунном полумраке. Она знала каждый завиток на ножке комода, каждое пятнышко на ковре, но сейчас они словно подглядывали за ней, затаившись, ожидая, когда она наконец сломается.

И сквозь эту давящую завесу тишины пробивался один-единственный звук. Тиканье напольных часов в коридоре. Старый, дубовый гробик с маятником, привезенный ещё покойным дедом Элис. Каждое «тик» было острым, как игла, вонзаемой прямо в висок. «Так». Пауза. «Тик». Ещё одна пауза, ещё более мучительная. Она пыталась подстроить под него дыхание – вдох на «тик», выдох на «так». Но её собственное сердце начинало сбиваться с ритма, пульсируя где-то в горле, и этот диссонанс сводил с ума. Ей хотелось вскочить, выбежать в коридор и остановить проклятый маятник, схватить его руками, ощутить холод металла, лишь бы прекратить этот неумолимый отсчёт.

Она перевернулась на бок, к окну. Окно было большим, с тяжёлой рамой, и его стекло, холодное на ощупь даже сквозь воздух в комнате, отделяло её от внешнего мира. Мира, который сейчас был ещё страшнее, чем её комната. Сад. Что днём казался просто слегка диковатым парком с редкими деревьями. Одно из них, «Железное Древо», особенно неприятная штука, из ржавых шестерён, пружин и бесформенных листов жести, имитировавших листву. Днём оно вызывало лишь лёгкую брезгливость. Ночью же, в этом свете, оно была существом из кошмаров.