Илья Скад – Чугунное небо. Лепестки (страница 11)

Луна, бледная и больная, висящая в небе, как старый гнойник, отбрасывала на сад слабый, размытый свет. Он не освещал, а скорее искажал, превращая знакомые очертания кустов и деревьев в сгустки непроглядной тьмы. Туман, вечный спутник доков и фабричных кварталов, заползал и сюда, в район богачей, плывя над землёй низкой, молочной пеленой. Он клубился, шевелился, и Элис то и дело чудилось, что в его глубинах что-то движется. Что-то большое и неторопливое.

«Просто ветер, – пыталась она убедить себя, сжимая пальцами край одеяла до побеления костяшек. – Ветки колышутся. Это всего лишь ветер».

Но ветра не было. Воздух за окном был неподвижным. Ни один листок не шелохнулся. А ощущение чужого присутствия, чужого внимания, тяжёлого и недоброго, лишь нарастало. Кто-то или что-то было там, в этом тумане. Смотрело на неё. Ждало.

Она зажмурилась, пытаясь отогнать навязчивые мысли. Вспомнила запах жареной колбасы с кухни, доносившийся вечером, грубый, но такой живой и человеческий. Вспомнила тёплый запах свежеиспечённого хлеба из булочной на соседней улице. Эти воспоминания должны были успокоить, вернуть к реальности. Но они не помогали. Они казались ей теперь плёнкой, тонким флёром, наброшенным на нечто ужасное, что всегда было здесь, подспудно, а теперь, в этой оглушительной тишине, начало проступать наружу.

Она снова открыла глаза. Тиканье часов в коридоре казалось теперь громче. «ТИК». Пауза. «ТАК». Оно сливалось с стуком её собственного сердца, создавая какой-то жуткий, невыносимый дуэт. А за окном, в саду, туман продолжал свой немой, ползучий танец. И Элис понимала, что сон не придёт. Не сегодня. Эта ночь была другой. Она была живой. И она наблюдала.

Часы в коридоре продолжали свой безучастный отсчёт. Элис лежала, зарывшись лицом в подушку, пытаясь заглушить ей стук собственного сердца. Это не помогало. Звук был не снаружи; он пульсировал внутри её черепа, отдавался в висках, в сжатых челюстях. Она пыталась думать о чём-то, о чём угодно, лишь бы не слушать эту тишину, что была громче любого фабричного грохота. Вспоминала таблицу умножения. Цифры плясали перед закрытыми глазами, но ритм их танца задавало всё то же неумолимое «тик-так, тик-так».

И тогда, сквозь этот кошмар, она уловила нечто другое.

Сначала это был просто ветер. Вернее, она так себе сказала. Ветер в трубе. Старый дом, кирпичная кладка, сквозняки – обычное дело. Звук был низким, завывающим, но не постоянным. Он прерывался. И в эти моменты паузы, короткие, как вздох утопающего, в тишину вплеталось нечто иное.

Элис замерла, затаив дыхание. Уши, привыкшие к оглушительному гулу дня, а теперь измученные тиканьем часов, стали невероятно чуткими. Они ловили любой намёк на вибрацию, на движение воздуха. И они поймали.

Не ветер. Совсем не ветер.

Это был скрип. Но не тот добрый, привычный скрип половиц или дверной петли. Этот звук был другим – тяжёлым, металлическим, словно массивные, ржавые дверные петли в каком-нибудь заброшенном цеху пытались провернуться после десятилетий простоя. Долгий, протяжный. Затем пауза. Потом снова. Чёткий, ясный, не случайный. Он доносился не из дома. Он шёл из сада.

Сердце Элис ёкнуло и замерло, а потом забилось с утроенной силой, гоняя по жилам ледяную кровь. Она медленно, очень медленно приподнялась на локте, уши напряжены до боли. «Тик-так» часов отступило на второй план, превратившись в назойливый, но уже не главный звук. Теперь всё её существо было сосредоточено на том, что происходило за окном.

К скрипу присоединился другой. Тихий, сухой шелест. Он напоминал звук, когда кто-то проводит рукой по листу жести. Медленно, почти ласково. Он был прерывистым, ползучим. Элис представила себе огромные, покрытые окалиной пальцы, скользящие по ребристой, холодной поверхности. Эта картина возникла в мозгу сама собой, не спрашивая разрешения, и от неё стало тошнить.

Она сидела не дыша. Её мир сузился до размеров тёмной комнаты и того, что таилось за её стенами. Запахи вдруг обострились до невыносимости. Она почувствовала запах старого воска, которым натирали полы в коридоре, сладковатый и приторный. Запах пыли на бархате абажура на её прикроватном столике. И сквозь них – едва уловимый, но незнакомый запах, пробивающийся с улицы. Запах влажной ржавчины и окислившегося металла, словно от старой, никому не нужной кучи железа, забытой под дождём.

И тогда пришёл третий звук. Тот, что заставил её сглотнуть ком, внезапно вставший в горле.

Влажный хруст.

Он был едва слышным, будто доносился из-под земли. Звук, с которым ломают тонкие косточки или раздавливают перезревший плод. Он был мерзким, откровенно биологическим, не вписывающимся в металлическую симфонию скрипов и шелестов. Он говорил о плоти. О чём-то живом, что можно раздавить. Или о чём-то мёртвом, что кто-то… перемалывал.

Элис больше не могла лежать. Страх, до этого парализующий, внезапно приобрёл другую форму – острую, жгучую, требующую действия. Ей нужно было видеть. Она должна была знать. Иначе её воображение, уже рисующее чудовищ из ржавого железа и костей, свело её с ума прямо здесь, на этой кровати, под безразличным взглядом луны.

Она отбросила одеяло. Холодный воздух комнаты обжёг её босые ноги. Каждая пора на коже заявила о себе мурашками. Она скрипнула зубами, чтобы они не стучали, и медленно, очень медленно спустила ноги с кровати. Пол был ледяным. Она вжала пальцы босых ног в ворс ковра, стараясь не шуметь.

Тиканье часов теперь казалось насмешкой. Оно отсчитывало секунды её личного безумия. Скрип за окном повторился на этот раз громче, настойчивее. Шелест жести отозвался ему, словно они переговаривались.

Элис встала. Ноги дрожали, подкашиваясь в коленях. Она сделала шаг к окну. Потом другой. Казалось, она идёт целую вечность. Комната, всего несколько шагов длиной, растянулась в бесконечный коридор. С каждым её движением звуки снаружи будто оживали, становились чётче, как будто знали, что она приближается. Как будто ждали её.

Вот она. У окна. Стекло, холодное и влажное от конденсата, было теперь всего в паре дюймов от её лица. За ним клубился тот самый молочно-серый туман, скрывающий источник этих ужасных, необъяснимых звуков. Она боялась посмотреть. Боялась увидеть то, что уже слышала. Но не посмотреть она боялась ещё больше.

Она сжала кулаки, вонзив ногти в ладони до боли. Острая, реальная боль ненадолго прочистила голову. Она сделала последний, решающий шаг и уперлась лбом в ледяное стекло.

Туман колыхался прямо перед ней. Он был густым, непрозрачным. Но звуки доносились отсюда, прямо из этой белесой стены. Скрип. Шелест. Хруст. Они были здесь. Прямо за стеклом. Ожидание сжало её горло стальным обручем. Она замерла у окна, готовая в любой миг отпрянуть, но не в силах оторвать взгляда от колдобин тумана, в которых уже начинало проступать нечто тёмное, слишком густое и слишком… правильной, чудовищной формы.

Лоб прилип к ледяному стеклу, и холодная дрожь тут же пробежала по всему телу, от висков до пяток. Элис зажмурилась на секунду, собираясь с духом, чувствуя, как влага с окна пропитывает тонкую кожу её лба. Потом, затаив дыхание, она открыла глаза и вгляделась в молочно-белую пелену, что отделяла её от ночного сада.

Сначала ничего. Только клубящийся, ленивый туман, подёрнутый грязновато-лиловым отсветом смога, что вечно висел над городом. Он переливался, накатывал волнами, подчиняясь тихим, невидимым потокам воздуха. Тени, отбрасываемые этим хаосом, были мягкими, неопределёнными, лишёнными формы – просто пятна чуть более густого мрака в общем мраке. Элис скользила по ним взглядом, цепляясь за знакомые очертания. Вот тёмный комок – куст под окном. Вот высокая, узкая полоса – ограда. Вот бесформенное пятно – та самая ржавая садовая скамья, на которой она никогда не сидела.

И «Железное Древо». Оно стояло метрах в пятнадцати от дома, и в тумане его силуэт казался ещё более чудовищным, чем днём. Это была пародия на природу, кошмар инженера-алхимика. Из груды булыжников, служивших основанием, выходил ствол – толстый, покрытый струпьями ржавчины, от которого во все стороны отходили изогнутые ветви, ленты железа, торчащие, как сучья. Некоторые из этих ветвей заканчивались зазубренными листьями, другие – острыми шипами или скрюченными захватами. Днём это было просто уродливо. Сейчас, в этом свете и в этом тумане, оно выглядело живым. Притаившимся.

Элис моргнула, пытаясь сфокусироваться. Глаза слезились от напряжения. Она снова перевела взгляд на движущиеся тени, ища в их хаотичном танце логику, знакомый ритм. И нашла.

Одна тень не двигалась, как все. Она была не просто гуще. Она была плотнее, массивнее. И она не плыла по воле тумана, а колыхалась сама по себе. Медленно, плавно, почти гипнотически. Это была тень от «Железного Древа». Но… не вся. От его основания в сторону дома тянулась длинная, изломанная тень, слишком чёрная и слишком чёткая для этого размытого мира. И колыхалась именно она.

Сердце Элис пропустило удар, а потом рванулось вскачь, заставляя кровь гудеть в ушах. Она впилась пальцами в холодный деревянный подоконник, чувствуя, как заноза вонзается ей в большой палец. Боль была острой и реальной, но она не отвлекла её, а наоборот, приковала к месту, сделала наблюдаемое ещё более явственным.