Илья Скад – Чугунное небо. Лепестки (страница 8)

Внезапно где-то в глубине оранжереи что-то щёлкнуло. Резкий, металлический звук, похожий на сработавшую защёлку. Элис замерла, затая дыхание. Сердце заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Она медленно обернулась, вглядываясь в причудливый лес из блестящих на свету деревьев. Там, в конце главной аллеи, стояли «Серебристые Ивы» – свисающие до самого пола гирлянды тонких проводов и пружинок, которые при малейшем движении воздуха начинали перешёптываться, издавая стрекот, похожий на речь.

Ничего. Никого. Только бесконечные силуэты металлических стволов, уходящие в полумрак, и тихое, едва слышное гудение где-то в самом основании теплицы – может, насосы, а может, что-то ещё. Паранойя. Всё это была одна сплошная паранойя. Она с силой сжала рукоятки ножниц, пока холодный металл не впился в ладонь. Боль была реальной. Осязаемой. В этом мире, построенном на иллюзиях и полуправде, только боль до сих пор казалась чем-то подлинным.

Она снова принялась за работу, теперь уже с каким-то отчаянным, почти яростным рвением. Срезала, скребла, сметала. Каждый срезанный кусок проволоки, каждая горсть металлической стружки были маленькой победой над хаосом, попыткой навести порядок хотя бы в этом крошечном уголке её вселенной. Но она знала – это иллюзия. Беспорядок был не снаружи. Он был внутри. В её голове. В её сердце. И с каждым днём, с каждым часом, проведённым в этой проклятой, блестящей и мёртвой оранжерее, он становился только сильнее, прорастая в неё, как стальной корень.

Монотонный ритуал уборки продолжался, превратившись в подобие транса. Разум, измученный страхами и сомнениями, наконец, начал отключаться, уступая место усталому автоматизму мышц. Рука сама тянулась, чтобы срезать очередной заусенец, пальцы сами сжимали щётку, сметая блестящий мусор в поддон. Даже скрежет, ещё недавно резавший слух, слился в один непрерывный фоновый гул, словно где-то глубоко под полом работал гигантский, неуклюжий механизм.

Элис переместилась к основанию «Железного Дуба». Здесь, в тени его массивного ствола, воздух был ещё гуще и казался тяжелее, им было трудно дышать, будто легкие наполнялись остывшим паром из гигантских поршней. Она работала на ощупь, почти не глядя, проводя ладонью в грубой перчатке по шершавой коре, чтобы найти очередной изъян. Шероховатости, сколы, наплывы застывшего сплава – её пальцы читали эту уродливую историю создания.

Именно поэтому она не сразу осознала, что наткнулась на что-то иное.

Её пальцы скользнули в глубокую вертикальную щель, рассекавшую ствол. Глубина её всегда была забита упругими комками пыли и окалины. Но сейчас кончики её пальцев наткнулись на что-то твёрдое, холодное и удивительно острое. Не похожее на обычный мусор. Это не было гладкой гранью отломившейся детали или скрученной в спираль стружкой. Это было инородное тело, впившееся в плоть дерева, как заноза.

Она инстинктивно дёрнула, но предмет сидел намертво. Любопытство, острое и внезапное, кольнуло её сильнее, чем эта металлическая заноза. Беспокойство, на время усыплённое монотонным трудом, проснулось мгновенно, заставив сердце забиться чаще. Она отбросила щётку, и тот глухой лязг о каменные плиты пола прозвучал неожиданно громко в давящей тишине оранжереи.

Присев на корточки, она впилась взглядом в щель. Внутри, в густой тени, что-то слабо блеснуло. Элис сняла перчатку, порывистым движением засунув её за пояс. Холодный, влажный воздух обжёг непокрытую кожу. Она запустила пальцы внутрь снова, теперь уже чувствуя каждую неровность, каждую колючку искусственной коры. Предмет впился ей в подушечку указательного пальца, вызвав короткую, острую боль. Она стиснула зубы, ухватилась за него ногтями и потянула.

Сначала ничего не выходило. Казалось, дерево не хочет отпускать свою добычу, вцепившись в неё с силой промышленного пресса. Мысль о прессе мелькнула и исчезла, оставив за собой лёгкий, липкий холодок. Она поменяла хватку, упёрлась ногтем большого пальца и, собрав все силы, рванула на себя.

Раздался короткий, сухой щелчок, будто лопнула тугая пружинка, и предмет, наконец, поддался, оставив в её ладони крошечную, но невероятно тяжёлую частичку иного мира.

Элис медленно разжала кулак.

На её запылённой, испачканной ладони лежала запонка. Дешёвая, из какого-то тусклого, желтоватого сплава, вероятно, медная с примесью цинка – та самая, что носили тысячи мелких клерков, конторских крыс и, возможно, низкооплачиваемых рабочих. Но с ней было что-то не так. С первого же взгляда.

Её форма была искажена. Не погнута, не поцарапана, а именно искажена, будто её сжали в тисках нечеловеческой силы. Овальная пластинка была скручена неестественным образом, один её край вдавлен внутрь, а тонкий декоративный ободок смят и порван, словно фольга. Элис перевернула её. Застёжка была отломлена и висела на единственной тонкой жилке металла. И именно там, на оборотной стороне, в мелких зазубренных углублениях и вокруг сломанной застёжки, виднелись бурые, почти чёрные пятна. Они казались ржавчиной, обычной коррозией, но…

Она поднесла находку ближе к лицу, заслонившись ладонью от скудного света. Да, цвет был похож – тот же буро-коричневый. Но текстура… Ржавчина обычно крошилась, осыпалась рыжим порошком. А эти пятна были гладкими, запёкшимися, будто лак. И запах. Она неуверенно, почти боясь, понюхала.

Металл, масло – привычный букет оранжереи. Но сквозь него пробивался другой, едва уловимый аромат. Не такой едкий, как ржавчина, не такой сладкий, как разлагающаяся органика. Что-то среднее. Что-то… знакомое. Она не могла его опознать, но он вызвал в памяти смутный, тревожный образ – порезанный палец в детстве, и она, прижимающая к ранке кусок тряпки, и тот специфический запах, исходящий от пропитанной крови.

Но нет. Это не могло быть оно. Во-первых, это было бы слишком ужасно. А во-вторых, что могла делать запёкшаяся кровь на искореженной запонке, глубоко в щели «Железного Дуба»?

Элис замерла, не в силах оторвать взгляд от крошечного предмета в своей руке. Весь окружающий мир – гул, тусклый свет, давящая атмосфера оранжереи – словно отступил, сжался до размеров этой изуродованной безделушки. Она лежала на её ладони, холодная и тяжёлая, как обломок метеорита, принесший с собой весть из абсолютно чужого и враждебного космоса. Это была не просто потерянная вещь. Это была улика. След. Отметина.

И щель, из которой она её извлекла, больше не казалась безобидной трещиной. Теперь она выглядела как шрам. Или как рана.

Запонка лежала на её ладони, и мир вокруг неё медленно возвращался, но возвращался иным – отчётливым, резким. Каждая мелочь, каждый звук будто бы усилился втрое. Тихий, едва слышный гул парового контура за стенами оранжереи отдавался в её висках мерной, навязчивой пульсацией. Блеск латунных цветов на соседнем кусте резал глаза, словно отполированное лезвие. Даже частицы пыли, кружащиеся в луче света, падавшем сквозь закопчённое стекло, казались теперь не просто пылью, а медленно опускающимся пеплом.

Элис не двигалась, загипнотизированная находкой. Её разум, воспитанный в мире, где у всего есть логичное, пусть и жестокое, объяснение, отчаянно пытался навести порядок в этом внезапном хаосе. Он лихорадочно начал строить мосты через пропасть необъяснимого, цепляясь за самые простые и земные версии.

«Рабочий, – прошептала она мысленно, и слова показались удивительно громкими в тишине её сознания. – Обычный рабочий, который монтировал или чинил систему полива. Он потел, суетился, его рукав зацепился, и запонка соскочила. Упала. Просто упала».

Да, это было возможно. Более чем возможно. В усадьбе всегда хватало наёмных мастеров, механиков, чьи потрёпанные сюртуки часто украшались подобного рода дешёвым шиком. Они приходили и уходили, оставляя после себя следы – пятна мазута на полу, забытые инструменты, а может, и потерянные запонки.

Она перевернула искореженный кусочек металла. Но почему он был так изуродован? Её внутренний адвокат тут же нашёл оправдание.

«Её повредили при монтаже. – Этот голос в голове звучал уже увереннее, почти убеждённо. – Может, уронили под гидравлический пресс. Или случайно задели паровым молотом. На строительстве всегда что-то ломается, гнётся, теряет форму».

Она кивнула сама себе, стараясь вложить в этот жест как можно больше уверенности. Да, конечно. Случайность. Грубая, промышленная случайность. Её взгляд упал на щель в коре «Железного Дуба». Но как она туда попала? Глубина, с которой ей пришлось выковыривать находку, не соответствовала версии о простом падении. Это было больше похоже на то, что предмет вбили. Или вдавили с огромной силой.

«Ветер, – отчаянно предложил её разум, уже чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Сильный порыв ветра, когда открывали купол для проветривания. Запонку подхватило, и швырнуло с такой силой, что она вмялась в кору. Да, именно так».

Она почти что увидела это: щёлкнувшие замки, гигантские створки стеклянной крыши, медленно расходящиеся в стороны, и яростный вихрь, врывающийся в стерильное пространство, неся на своих крыльях уличную грязь, копоть и эту самую медную безделушку. Картина была живой, почти реальной. Но её убивала одна деталь – та самая царапина.