Илья Скад – Чугунное небо. Лепестки (страница 7)

Она повернулась и почти побежала обратно по коридору, не глядя по сторонам. Ей нужно было вернуться в зал, к свету, к людям. Но теперь она знала – этот свет был лживым, а эти люди были либо безумцами, либо соучастниками. Ужас, который она чувствовала, был уже не смутной тревогой, а физическим ощущением. Он висел в воздухе служебных коридоров, он шептался за ее спиной, и он смотрел на нее старыми, укоряющими глазами Йозефа.

Обратная дорога в карете была абсолютно иной, хотя пейзаж за окном не изменился. Те же закопченные улицы, те же призрачные силуэты фабрик в багровом зареве, те же тени, бредущие по обочинам. Но теперь Элис видела в них не безликую массу, а отдельных людей. Каждое согнутое плечо, каждая потухшая спичка взгляда могли принадлежать кому-то, кто знал. Кто шептался за ее спиной. Кто боялся «железных корней» и сада ее отца.

Люциус сидел напротив, и его молчание было иным – не погруженным в себя, а насыщенным, пульсирующим тихим торжеством. Он не смотрел в окно. Он смотрел внутрь себя, на некий внутренний триумф, и на его губах играла та самая ужасная, самодовольная улыбка, которая появилась у него на трибуне. Пальцы его правой руки были засунуты в карман жилета, и он что-то там перебирал. Раздавался тихий, но отчётливый звук – сухое, металлическое позвякивание, будто он пересчитывал монеты, отлитые из самого хрупкого стекла.

Элис знала, что это не монеты. Это были семена. Те самые, из которых произрастают цветы с лепестками, звенящими на поминках по природе.

Она молчала, вжавшись в угол кареты, стараясь дышать как можно тише, становиться как можно меньше. Она смотрела на его руку, судорожно сжатую в кармане, и ей казалось, что она видит сквозь ткань – маленькие, холодные, идеально отполированные зернышки, каждое из которых было его безумием. Он был доволен. Доволен приемом, доволен речью, доволен реакцией толпы. Доволен тем, что старый Гарри, сторож, куда-то пропал, освободив пространство для его экспериментов. Для него это была не трагедия, а досадная помеха, устраненная самой судьбой.

Карета миновала очередной квартал трущоб, и ветер донес оттуда запах чего-то кислого и гниющего. Запах безнадежности. Элис вспомнила лицо старого Йозефа. Этот немой укор прожигал ее насквозь, жёг сильнее, чем любой словесный упрек. Этот человек прослужил их семье всю жизнь, он, наверное, носил ее, маленькую, на руках. И теперь он смотрел на нее как на соучастницу. Как на одного из них.

А потом в памяти всплыл другой образ. Ее комната. Утром, перед балом. Она снова вспомнила про замусоленный клочок ткани. Серая грубая материя, явно от рабочей робы. На нем было несколько бурых, ржавых пятен. Теперь же эта тряпица обрела жуткий, зловещий смысл. А если это не случайность? А если это был знак? Предупреждение? Обрывок одежды того самого пропавшего сторожа?

Люциус глухо рассмеялся про себя, все так же перебирая семена в кармане. Этот смешок, лишенный всякой теплоты, прозвучал громче любого крика. В этот момент Элис с абсолютной, леденящей душу ясностью осознала: величие ее отца, его гений, его «прогресс» – все это было построено на чем-то ужасном. На чем-то, что пряталось в земле его сада, что-то, что имело железные корни и, возможно, жаждало не воды, а чего-то другого. Крови? Плоти? Человеческого тепла?

Он строил свою вечность на костях таких людей, как старый Гарри. И он даже не считал это преступлением. Для него это было удобрением.

Карета свернула на подъездную аллею к их дому – мрачному, но величественному особняку, больше похожему на крепость. Люциус наконец вынул руку из кармана и потянулся к дверце.

– Удачный вечер, дочь, – произнес он, и его голос снова стал ровным, деловым, каким она знала его всегда. – Мы заложили первый камень в основание нового мира. Запомни этот день.

Он вышел, не оглядываясь. Элис еще несколько секунд сидела в неподвижности, глядя на его спину. Потом медленно, тяжело выбралась из кареты. Ночной воздух был холоден. Где-то вдали, со стороны садов, донесся странный звук, будто что-то огромное и металлическое шевелилось под землей, переворачиваясь во сне.

Она посмотрела на освещенные окна своего дома. Ее комната была там. И тот клочок ткани все еще лежал на полу. Теперь это была не просто тряпка, а улика. Первая улика в деле о преступлениях, которые даже не имели названия.

Впервые за всю свою жизнь Элис осознала, что величие может быть злом. А ее отец – его главным архитектором. И это осознание было страшнее любого призрака, любого монстра из детских сказок. Оно было реальным, оно пахло железом и гнилью, и его корни уже протянулись под самым фундаментом ее мира.

Глава 3. Первый урожай

Воздух в оранжерее был густым и спёртым, пахший, как всегда, металлической пылью – запах, который можно было не только обонять, но и ощущать на языке, словно прикоснувшись им к контактам гигантской батареи. Всего час назад старый садовник Молт, похожий больше на механика, провёл «полив». Не водой, вода была для живых растений, а здесь, в этом царстве стекла, железа и латуни, всё было иначе. Он таскал за собой бочонок на колёсиках, из которого со свистом вырывалась едкая жидкость, орошая основания металлических стволов и механические сочленения ветвей. После такого дождя оранжерея наполнялась сизым туманом, медленно оседающим на всё вокруг маслянистой плёнкой.

Элис провела тыльной стороной ладони по лбу, оставив на коже чёрную полосу. Она стояла посреди этого странного леса, созданного не Богом и не природой, а умом её отца, и его одержимостью прогрессом. «Железный Дуб» возвышался в центре, его исполинский, покрытый искусственной корой ствол уходил под самый закопчённый стеклянный купол. Его ветви, больше похожие на рычаги какого-то чудовищного парового пресса, были усыпаны пластинами, которые по утрам, когда включались главные насосы усадьбы, начинали тихо позванивать, словно тысячи крошечных колокольчиков. Сейчас они были неподвижны. Мёртвы.

Работа была монотонной и утомительной. В одной руке она держала маленькие садовые ножницы с усиленными, алмазными лезвиями – единственный инструмент, способный подравнять заусенцы на ветвях. В другой – щётку с жёсткой металлической щетиной. Схема действий была проста, как приговор: подойти, осмотреть участок, срезать засохший или неестественно изогнутый побег, смахнуть опавшие листья в медный поддон. Раз за разом. День за днём. Скрип и скрежет инструментов резал слух, вгрызаясь в сознание, как та самая стружка под дверью её комнаты по ночам.

Она пыталась заглушить этим физическим трудом внутреннее беспокойство, которое с некоторых пор стало её верной тенью. Оно шептало ей на ухо, когда она завтракала в молчаливой столовой, где единственным звуком было тиканье маятниковых часов с лицом из полированного обсидиана. Оно ползало мурашками по спине, когда она по вечерам смотрела из окна своей спальни на дымящиеся трубы фабричного квартала, окрашивавшие небо в грязно-багровый цвет. Этот мир, такой прочный и железный на вид, на самом деле был хрупким, как старое стекло. И в нём появилась трещина. Та самая, из-за которой пропал Бенджи.

Мысль о младшем брате возникала всегда неожиданно, как удар тупым ножом под ребро. Улыбчивый, веснушчатый сорванец, чьи руки всегда были в царапинах, а в карманах вечно находились то гайка, то странный винтик. Он исчез три недели назад. Официальная версия, которую озвучил отец на единственном, холодном, как склеп, семейном совете, гласила: «Мальчик сбежал. Увлёкся анархическими идеями. Искал приключений в Нижнем Городе». Он произнёс это с такой ледяной убеждённостью, что даже мать, у которой от новости задрожали руки, не посмела возразить. Но Элис знала. Знала, что Бенджи обожал отца, боготворил его мастерские и эти странные, полуживые творения в оранжерее. Он никогда не сбежал бы. Никогда.

Её пальцы, загрубевшие от работы в перчатках с отрезанными для удобства пальцами, скользнули по холодному стволу Дуба. Она вспомнила, как они с Бенджи втайне от отца играли здесь в прятки, когда «деревья» были ещё саженцами. Как он, смеясь, прятался за основанием Дуба, а она делала вид, что не может его найти. А потом он показал ей свою тайну – едва заметную щель в стене, на уровне его тогдашнего роста. «Это мой тайный ход, Элли! – шептал он, сияя. – На случай, если тут заведутся чудовища!».

Мысль о чудовищах заставила её сглотнуть комок в горле. Чудовища здесь уже завелись. Не из сказок, а самые что ни на есть реальные. Они приходили по ночам, в её сны, и это были не твари с клыками и когтями, а нечто худшее – искажённые, безликие тени, которые молча стояли в углу комнаты, и от них пахло остывшим металлом и чем-то ещё, чем-то сладковато-гнилостным, что застревало в ноздрях и не выветривалось часами.

Она с силой провела щёткой по узловой выпуклости на стволе, сметая скопившуюся там окалину и пыль. Частички взметнулись в воздух, сверкая в луче бледного света, что пробивался сквозь закопчённое стекло крыши. Элис закашлялась. Этот проклятый озон. Он выедал всё изнутри. Выжигал лёгкие, мозги, надежду. Она посмотрела на свои руки. Под слоем грязи и масляной плёнки кожа была бледной, почти прозрачной, будто она сама понемногу превращалась в одно из этих механических созданий.