Илья Скад – Чугунное небо. Лепестки (страница 6)

Она отошла к одному из витражей, стараясь стать как можно незаметнее. Ее пальцы скользнули по холодному мрамору подоконника. Здесь, в этом царстве металла и камня, все было идеально, симметрично и безжизненно. Даже люди казались частью интерьера – красивыми, но лишенными души. Она смотрела на аллегорию Прогресса на витраже. У фигуры было красивое, но безразличное лицо, и ее циркуль был направлен острием вниз, на нарисованный у ее ног город. И Элис вдруг с поразительной ясностью поняла: весь этот зал, все эти люди – они не просто отгорожены от мира за стенами. Они парят над ним. И их прогресс, их блеск, их холодная красота удобрены тем, что происходит внизу, в тех самых трущобах, мимо которых она только что проезжала. И от этой мысли по ее спине пробежал ледяной мурашек.

Оркестр смолк, и наступившая тишина оказалась громче любого грохота. Она была напряженной, звенящей, как перетянутая струна. Гул голосов стих, сменившись шепотком ожидания, который пробежал по залу, подобно разряду. Все взгляды устремились к возвышению в дальнем конце зала – массивной платформе из черного базальта, больше похожей на алтарь, чем на трибуну.

Люциус Ван Дерен ждал. Он стоял неподвижно, в ореоле мертвенного электрического света, и его высокая, худая фигура в черном фраке отбрасывала на стену длинную, искаженную тень. Тень, чьи очертания напоминали не человека, а нечто угловатое, несовершенное, с множеством щупалец. Элис, прижавшаяся к колонне, чувствовала, как по ее спине бегут мурашки. Она видела отца в гневе, в задумчивости, в состоянии холодной концентрации, но таким – словно верховный жрец, готовящийся к кровавому жертвоприношению, – таким она его не знала никогда.

Он сделал шаг вперед. Скрежет его подошвы по полированному камню прозвучал, как выстрел.

– Дамы и господа, – его голос был негромким, но он резал тишину, как стальное лезвие. В нем не было ни приветливости, ни светской любезности. Только плоская, безразличная мощь. – Нас называют двигателями Прогресса. Стальными сердцами Империи. Мы воздвигли этот город из пепла и тлена, мы заставили пар крутить колеса истории. Мы победили природу.

Он сделал паузу, позволив этим словам повиснуть в воздухе. Аплодисментов не последовало. Было лишь напряженное молчание.

– Но мы ошибались, – продолжил Люциус, и в зале пронесся удивленный вздох. – Мы думали, что должны подчинить ее, сломать, выжечь дотла. Мы противопоставляли себя ей. Машину – живому. Сталь – плоти. Это была ошибка юности. Грубая, детская ошибка.

Он начал медленно расхаживать по краю платформы, и его тень на стене металась, как пойманный в ловушку дух.

– Природа – не враг. Она – величайший из механизмов, когда-либо созданных. Безупречный, самовосстанавливающийся, бесконечно сложный. Мы же – всего лишь недоучки, копирующие ее гениальные решения. Но что, если мы перестанем копировать? Что, если мы не будем ломать, а… улучшим? Возьмем глину жизни и добавим в нее прочности металла? Возьмем хаотичную, несовершенную плоть и вдохнем в нее стройную, вечную душу машины?

Его речь уже не была обращена к разуму. Она была обращена к чему-то более древнему и темному – к страху перед тленом, к жажде бессмертия, к гордыне, что прячется в сердце каждого могущественного человека. Он говорил о «синтезе», о «новой алхимии». Его глаза горели тем самым нездоровым огнем, который заметила Элис в карете, но теперь этот огонь разгорелся в полную силу – фанатичный, почти безумный.

– Мы стоим на пороге нового мира! – его голос взмыл, впервые обретя пафос. – Мира, где хрупкий цветок не будет бояться мороза. Где дерево будет прочнее стали. Где сама жизнь обретет ту прочность и долговечность, которую мы даем нашим творениям! Я называю это Единением. И первый шаг уже сделан.

Он замер и медленно, с театральной бережностью, достал из внутреннего кармана фрака небольшой предмет. В зале замерли. Элис впилась пальцами в холодный мрамор колонны.

Это был цветок. По форме – нечто среднее между розой и лилией. Но лепестки его были не из бархата и не из шелка. Они были из металла. Тонкого, как папиросная бумага, и отполированного до зеркального блеска. Стебель, зеленоватый и прожилками, увенчивался крошечным, сложным сочленением, похожим на миниатюрный паровой клапан. Цветок ловил свет люстр и отбрасывал на пол холодные, острые блики.

– Первый гибрид, – провозгласил Люциус, и его голос дрожал от сдержанного торжества. – Плоть и металл, слившиеся в совершенной гармонии. Он не вянет. Он не боится яда или огня. Он… вечен.

И тогда он встряхнул цветком.

Раздался звук. Нежный, мелодичный, но от этого лишь более чудовищный. Это был тихий, высокий перезвон, точно кто-то провел смычком по краю самого хрупкого хрустального бокала. Лепестки дрожали, рождая эту ледяную, неземную музыку. Звон железа.

Тишина в зале взорвалась. Сначала робкие хлопки, затем гром аплодисментов, переходящий в овации. Сдержанные аристократы и чопорные промышленники преобразились. Их глаза загорелись тем же фанатичным блеском. Они видели не уродливый символ кощунства над природой, они видели будущее. Будущее, в котором их власть и их богатство станут такими же неуязвимыми и вечными, как этот жуткий, звенящий бутон.

Люциус стоял, воздев свое создание к закопченным небесам витража, и улыбка, наконец, появилась на его лице – широкая, торжествующая, лишенная всякой теплоты. Улыбка демиурга, довольного своим творением. Элис смотрела на него, и ее охватил первобытный, животный ужас. Это был не ее отец. Это был пророк новой, железной веры. И в его глазах горел холодный огонь ада, разожженного в самых глубинах прогресса.

Овации, казалось, не смолкали бы никогда. Они были похожи на лай хорошо дрессированной своры – громкий, ритмичный и лишенный всякой искренности. Элис стояла, прислонившись к колонне, и чувствовала, как ее тошнит от этого звука, от восторженных глаз, от самого воздуха, пропитанного сладким наркотиком обещанного бессмертия. Ей нужно было прочь. Вырваться из этого круга сияющих, безумных лиц.

Она отступила в тень, за очередную массивную колонну, и ее взгляд упал на небольшую, неприметную дверь, скрытую в резных панелях стены. Дверь для прислуги. Не раздумывая, Элис толкнула ее и шагнула внутрь.

Контраст был ошеломляющим. Она попала в узкий, тускло освещенный газовой лампой коридор. Гулкий бальный зал остался где-то позади, а здесь царила своя, приглушенная жизнь. Воздух был густым и теплым, пах дешевым элем, жареным луком, потом и влажной шерстью униформы. Стены, выкрашенные в зеленый цвет, были оголены, без мрамора и позолоты. Где-то вдали звякала посуда, и слышались отрывистые, не сдерживаемые светскими условностями голоса.

Элис прошла немного вперед, чувствуя себя незваной гостьей, шпионкой в собственном доме. Она свернула за угол и увидела их. Небольшую группу людей, сгрудившихся вокруг грубого деревянного стола в глубокой нише, служившей, видимо, местом для перекуса. Там были горничные в помятых передниках, молодые лакеи с уставшими лицами и пара пожилых слуг, чья кожа была прочерчена морщинами.

Они перешептывались, склонившись головами близко друг к другу, и на их лицах не было и тени того восторга, что царил в бальном зале. Там была тревога. Животный, неподдельный страх.

Элис замерла в тени, прижавшись спиной к шершавой, холодной стене. Ее дыхание застряло в горле.

– …снова, – доносился сдавленный женский голос. – Третий за месяц. Старик Гарри. Сторожил те оранжереи, что к саду Ван Дерена примыкают.

– Говорили, запил, сбежал, – прошипел кто-то.

– Врёшь! – отрезала другая, более молодая. – Гарри сорок лет здесь проработал, ни разу… А нашли только фуражку. Всю в… в этих самых железных корнях.

Слово «железные» было произнесено с таким отвращением, что Элис почувствовала, как по ее руке пробегает дрожь.

– Там, у сада, теперь никто ночью дежурство не берет, – продолжал первый голос, мужской, старческий. – Шепчут, что из-под земли не то растет, не то ползает. Металлическое. Шуршит, будто старуха сухими костями трясет.

– А хозяевам что? – в голосе молодой горничной слышались слезы. – Им лишь бы свои цветики железные лелеять. А мы что? Расходный материал? Уголь для их печей?

В этот момент один из лакеев, случайно подняв голову, увидел Элис. Его глаза, широко раскрытые от ужаса, встретились с ее глазами. Шепот мгновенно смолк. Все обернулись. На нее смотрели не как на дочь хозяина, а как на чужака. На врага. В их взглядах читалась паника, подозрение и немой вопрос: «Сколько ты слышала?»

И тогда вперед выступил самый старый из них, тот самый, что говорил о дежурствах. Его звали Йозеф, он был одним из первых слуг, нанятых еще ее дедом. Лицо его было похоже на высохшую грушу, а спина – согнута годами и тяжелой работой. Он смотрел на Элис не со страхом, а с чем-то гораздо более страшным – с немым, всепонимающим укором. Его старые, мутные глаза, казалось, видели не ее, а тень ее отца, стоящую за ее спиной. В них читалась глубокая, вековая скорбь и разочарование.

Элис не выдержала этого взгляда. Она отшатнулась, словно получив пощечину. Сердце бешено колотилось где-то в горле, сдавливаемое проклятым корсетом. «Снова пропал… Возле сада Ван Дерена… Железные корни…» Эти обрывки фраз звенели в ее ушах громче, чем тот ужасный металлический цветок. Это были не слухи. Это была правда. Грязная, кровавая, неприглядная правда, которую пытались скрыть под бархатом и хрусталем.