Илья Скад – Чугунное небо. Лепестки (страница 5)
Глава 2. Бал при Чугунном Небе
Карета была ее изолированным миром, скорлупой из полированного дерева и темно-вишневого бархата, плывущей по бурному морю уличной грязи. Но даже здесь, в этой роскоши, запах города находил ее. Он просачивался сквозь щели в дверцах, густой и навязчивый, как незваный спутник: сладковатый дух горящего угля, едкая окись из заводских труб, подвальная вонь стоячей воды и вездесущая, въедливая пыль. Элис прижалась лбом к холодному стеклу, стараясь дышать ртом, но мелкие частицы все равно оседали на языке, вызывая легкое подташнивание.
Платье, недавний шедевр модистки с Алой Улицы, было ее личной камерой пыток. Кринолин, эта бездушная конструкция из китового уса и стальных обручей, сковывал движения, а корсет, зашнурованный горничной до хруста, впивался в ребра, напоминая ей о каждом вздохе. Тяжелый бархат, расшитый искусственным жемчугом, давил на плечи, словно доспехи. Она была заперта внутри этого великолепия, выставленная на всеобщее обозрение.
Напротив, в углу кареты, восседал ее отец. Он не смотрел в окно. Его взгляд был устремлен в пустоту перед собой, лицо представляло собой маску холодного, отполированного до блеска спокойствия. Пальцы в тонких кожаных перчатках лежали на рукояти трости с набалдашником в виде парового клапана. Он казался невосприимчивым к тряске, к запахам, к самому городу за стеклом. Он был постоянной величиной в этом хаотичном мире, и его молчаливая мощь давила на Элис почти так же сильно, как корсет.
Карета, запряженная парой сытых гнедых, свернула с относительно сносной мостовой на длинную, ухабистую дорогу, ведущую к промышленному сердцу города. Пейзаж за окном изменился, как будто перелистнули страницу ужасной книги. Аккуратные кирпичные фасады сменились почерневшими от копоти бараками, теснящимися друг к другу, словно испуганные овцы. Воздух сгустился, стал почти осязаемым, желтовато-серым маревом. Где-то впереди, за пеленой смога, громоздились силуэты фабрик, их бесчисленные трубы изрыгали в небо черные, жирные хлопья сажи.
И тут она их увидела. Толпа. Медленная, безжизненная река из плоти и тряпья. Рабочие. Мужчины, женщины, даже дети – все одного цвета, цвета грязи и усталости. Они стояли у чугунных ворот фабрики «Гармония», над которыми красовался герб с шестерней и молотом. Их лица были осунувшимися, глаза – пустыми, потухшими угольками. Они молча наблюдали, как карета Ван Дерена проплывает мимо, и в их взглядах не было ни злобы, ни зависти, лишь апатичная покорность скота, привыкшего к своему ярму. Одна женщина, завернутая в промасленную робу, держала на руках ребенка. Лицо младенца было покрыто язвами, мелкими, как оспины, но неестественного ржавого оттенка. Элис отвела взгляд, и ее собственное отражение в стекле – бледное, обрамленное темными кудрями, в дорогой оправе из бархата – показалось ей уродливой маской.
– Предательница, – прошептал внутри нее тихий, но отчетливый голос. Он звучал настойчивее грохота колес. – Ты сидишь здесь, в тепле и мягкости, а они там. Ты дышишь их воздухом, пьешь воду из той же реки, что и они, но твоя кожа чиста, а платье стоит больше, чем они заработают за год. Ты надеваешь эту маску, улыбаешься, кланяешься, и все это – ради чего? Ради его одобрения? Ради того, чтобы занять свое место в этой холодной, блестящей клетке?
Она украдкой взглянула на отца. Его профиль был резким, как у орла. Он смотрел на рабочих, но не видел их. Он видел ресурс. Видел эффективность производства, графики выплавки, объемы добычи. Он видел механизм, и люди для него были лишь шестеренками – полезными, но заменимыми. В его мире не было места гноящимся язвам на лице младенца.
Карета наехала на особенно глубокую колдобину, и Элис вздрогнула, впившись пальцами в бархат сиденья. Ее взгляд упал на маленькую, искусно скрытую заплатку на обивке, рядом с дверной ручкой. Кто-то зашивал ее, стараясь сохранить видимость безупречности. Эта деталь, такая незначительная, вдруг показалась ей символом всего их существования. Красивая внешность, скрывающая ветшающую изнанку. Маска благополучия, под которой уже начался процесс гниения.
Люциус повернул голову. Его глаза, холодные и пронзительные, встретились с ее взглядом.
– Выпрямись, дочь, – произнес он ровным, лишенным интонации голосом, который перекрывал стук колес и отдаленный гул машин. – Ты сутулишься. Аристократы не сутулятся. Они – опора Империи.
Элис машинально выпрямила спину, чувствуя, как корсет впивается ей в кожу под платьем. Она снова посмотрела в окно. Толпа рабочих осталась позади, растворившись в мгле, как призраки. Но их образ – эти пустые глаза, это лицо в ржавых язвах – врезался в ее память, словно клеймо. Карета мчалась вперед, к сияющим залам Промышленного Совета, увозя ее все дальше от одного мира и все глубже – в другой, где ей предстояло надеть самую главную маску и сыграть самую трудную роль в своей жизни. Роль дочери Люциуса Ван Дерена.
Карета с грохотом въехала под массивные гранитные арки Центрального Депо, известного всем как Чугунное Небо. Это была не площадь в привычном понимании, а гигантский крытый перрон, возведенный над перекрестком дюжины железнодорожных путей и паровых трактов. Чугунные колонны, толщиной с древние дубы, уходили ввысь, теряясь в клубящемся под потолком дыме от бесчисленных локомотивов. Сам потолок, застекленный гигантскими панелями, был настолько закопчен и покрыт слоем жирной грязи, что сквозь него проникал лишь призрачный, желтоватый свет, похожий на свет угасающей лампы. Здесь, в этом грохочущем чреве, всегда стоял сумеречный полдень.
Их экипаж замедлил ход, присоединившись к веренице других карет, каждая из которых была символом статуса и богатства. Лакеи в ливреях, расшитых серебряными шестеренками, торопливо распахивали дверцы, выпуская на вымощенную гранитом платформу дам в шелках и мужчин во фраках. Воздух был густым коктейлем из запахов: перегретого пара, угольной пыли, конского навоза и резкой ноты дорогого парфюма, который пытался, но не мог перебить эту промышленную вонь.
Люциус вышел из кареты первым, не оглядываясь на дочь. Его трость отстукивала по камню четкий, властный ритм. Элис, подобрав тяжелые складки платья, последовала за ним, чувствуя, как на нее со всех сторон смотрят любопытные, оценивающие взгляды. Они шли по длинному, слабо освещенному коридору, стены которого были облицованы черным мрамором. Где-то в глубине, за стенами, слышался гулкий, ритмичный стук – биение гигантского парового сердца Промышленного Совета.
И вот, тяжелые дубовые двери с бронзовыми накладками в виде переплетенных труб распахнулись, и они вошли в сам зал.
Бальный зал Промышленного Совета был чудом инженерной мысли и леденящего душу бездушия. Он поражал не теплом и уютом, а масштабом и холодным величием. Высокие, стрельчатые потолки терялись в полумраке, и с них свисали гигантские хрустальные люстры, но свет их был не теплым и желтым, а каким-то мертвенно-белым, электрическим – новейшее изобретение, которым так гордился Совет. Этот свет не согревал. Он безжалостно выхватывал из полутьмы лица, делая их резкими, почти театральными масками, подчеркивал каждый блеск драгоценностей на женских шеях и каждый холодный отсвет на орденах на фраках мужчин.
Воздух здесь был другим – чистым, фильтрованным через какие-то хитрые фильтры, но в нем витал странный, неуловимый привкус. Он пах не живыми цветами в вазах, расставленных вдоль стен, а полированным воском и холодным металлом. Элис сделала вдох, и ее легкие, привыкшие к уличной копоти, сжались от этой стерильной пустоты.
По периметру зала возвышались огромные витражи. Но вместо святых или ангелов на них были изображены аллегорические фигуры: Прогресс с циркулем и шестерней в руках, Пар, извергающийся из вулкана, и Промышленность, строящая башню из стальных балок. Сквозь толстые, закопченные снаружи стекла витражей пробивался тусклый свет города – багровое зарево печей и желтые глаза фабричных окон. Эти огни казались далекими, чужими звездами в искусственно созданной вселенной зала.
Толпа аристократов и промышленников колыхалась, как единый, многоногий организм. Звучала музыка, но ее заглушал гул голосов, смех, слишком громкий и неестественный, и постоянный, низкочастотный гул машин, который проникал сюда сквозь самые толстые стены, напоминая о том, что весь этот блеск висит над пропастью кипящего металла и человеческого пота.
– Ван Дерен! – раздался властный голос. К ним пробивался крупный мужчина с багровым от хорошего жития и высокого давления лицом, украшенным пышными бакенбардами. На его фраке красовалась звезда. – Люциус, старина! Наконец-то! Все только и говорят о твоем новом проекте. «Сад Ван Дерена»… Звучит интригующе!
Люциус позволил себе узкую, едва заметную улыбку.
– Лорд Эшворт. Все в свое время. Проект требует… тонкой настройки.
Элис наблюдала, как ее отец легко и непринужденно вливается в беседу. Его поза, его жесты – все изменилось. Он был не тем молчаливым, погруженным в себя человеком из кареты, а харизматичным лидером, магнитом, притягивающим взгляды. Он говорил, и его окружало плотное кольцо слушателей. Дамы кокетливо помахивали веерами, но их глаза, блестящие и пустые, как стеклянные бусины, скользили по Элис с холодным любопытством. Она видела, как одна из них, худая, с лицом птицы, прошептала что-то другой, бросив на нее быстрый взгляд, и обе сдержанно улыбнулись. Это не были улыбки дружелюбия. Это были улыбки оценки, расчета.