Илья Скад – Чугунное небо. Лепестки (страница 4)

И тогда она увидела это. Не крошечную ниточку, а целый клочок. Лоскут грубой, серой ткани, похожий на материал, из которого шили рабочие робы. Он не просто болтался на кончике шипа. Он был намертво на нём наколот, пронзён, как булавкой. Края ткани были неровными, рваными, будто её оторвали с огромной силой. И они были тёмными. Не от грязи, а от чего-то иного, густого и запёкшегося, что впиталось в грубую шерсть и теперь казалось почти чёрным на фоне ржавой меди ветки.

Лёд пробежал по её жилам. Это не было игрой света. Не было случайностью. Это была улика. Материальная, осязаемая. Кто-то был здесь. Или… что-то. Этот лоскут не принесло ветром. Его кто-то оставил. Или он был оставлен здесь Древенцом в качестве трофея.

Мысли путались, сердце застучало с такой силой, что она услышала его в висках. Отец. Отец говорил, что Древенец стабилизируется. Что его звук стал чище. Что для великой цели нужны жертвы. Удобрение.

Элис почувствовала, как её тошнит. Она отшатнулась, прижала ладонь ко рту. Этот лоскут… он был с того света. С той стороны стены. Он пах. Она почувствовала это теперь, стоя в двух шагах – слабый, но отчётливый запах пота, дыма и чего-то медного. Запах крови.

Внезапно снаружи, из коридора, ведущего в кабинет отца, донёсся звук. Твёрдый, отмеренный шаг. Каблуки с стальными набойками. Люциус возвращался.

Паника, стремительная и всепоглощающая, накатила на неё волной. Он не должен это увидеть. Он не должен знать, что она это видела. Инстинкт самосохранения, более сильный, чем любопытство или страх, заставил её действовать. Она ринулась вперёд, к Древенцу. Её пальцы, холодные и нечуткие, с трудом ухватились за грубую ткань. Шип впился ей в подушечку пальца, острый и жгучий, как укол раскалённой иглой. Она вскрикнула от боли и неожиданности, но не отпустила. Дёрнула. Ткань с резким, рвущим звуком сошла с шипа.

В ту же секунду дверь в оранжерею скрипнула.

Элис судорожно сунула окровавленный клочок в карман своего платья, зажав его в кулак. Она отпрыгнула от Древенца, как преступник от места преступления, и схватила со стола первую попавшуюся склянку с питательным раствором, делая вид, что изучает её этикетку. Она чувствовала, как по её пальцу сочится тёплая кровь, как грубая ткань жжётся в её кармане, как по спине ползут мурашки.

Люциус Ван Дерен стоял в дверном проёме. Он не вошёл, лишь остановился на пороге, его тёмные глаза медленно обошли оранжерею и остановились на ней.

– Ты ещё здесь? – произнёс он. Его голос был ровным, но в нём слышался лёгкий вопрос. – Я полагал ты уже закончила.

– Я… проверяю уровень электролита, – голос Элис прозвучал хрипло и неестественно громко. Она не поворачивалась к нему лицом, боясь, что он увидит на нём панику, вину и ужас.

Он помолчал. Тишина затянулась, стала невыносимой. Элис слышала, как где-то капает вода, и этот звук отдавался в её висках пульсирующей болью.

– Иди отдохни, Алисия, – наконец сказал он. – Ты бледна. Завтра будет новый день. И новая работа.

Он развернулся и ушёл. Шаги его затихли в коридоре.

Только тогда Элис выдохнула. Дрожь, которую она сдерживала, вырвалась наружу, и её затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Она разжала кулак и посмотрела на палец. Крошечная, но глубокая ранка. Капля крови выступила и повисла на коже, алая и живая в этом мире металла и ржавчины.

Она достала из кармана клочок ткани. Он был грубым на ощупь, пропитанным чужим потом, дымом и её собственной кровью. Это был ключ. Ужасный, отравленный ключ к той тайне, что скрывалась за стенами их дома. И теперь этот ключ был у неё. И она уже не могла сделать вид, что не видит трещины, которая прошла по самой её жизни.

Комната Элис была крошечным островком в огромном, холодном доме. Не приютом, нет – приют предполагает уют, а здесь его не было. Скорее, камерой. Неплохо обставленной, конечно: узкая, жёсткая кровать с тонким пологом, дубовый комод, тусклое зеркало в потёршейся позолоченной раме, маленький камин, в котором так редко разводили огонь. Но стены были голыми, если не считать тёмного пятна на обоях, оставшегося от когда-то снятого портрета её матери. Воздух стоял неподвижный, промозглый, пахнущий пылью и остывшим пеплом.

Она сидела на краю кровати, закутавшись в поношенную шерстяную шаль. За окном, в кромешной тьме, сад Ван Деренов тонул в промозглом, желтоватом тумане, пришедшем с реки и вобравшем в себя все миазмы города. Фонари у ворот бросали на эту пелену бледные, расплывчатые пятна, и в них медленно кружились частицы сажи и влаги, словно пепел на могиле мира. Грохот фабрик к ночи сменился другим, более тревожным гулом – настороженным, выжидающим. Где-то далеко выла собака, и её вой, прерывистый и тоскливый, резал душу.

Элис разжала онемевшие пальцы. На её ладони лежал тот самый клочок. Он казался теперь живым, пульсирующим злом, обжигая кожу. При свете единственной свечи, воткнутой в тяжелый медный подсвечник, она разглядывала его. Грубая, серая ткань, сотканная из нитей, в которых застряли крошечные щепки, крупинки угля и чего-то, похожего на опилки. Запах. Он всё ещё исходил от него – едкий, стойкий аромат чужой жизни. Кислый пот, впитавшийся в шерсть насквозь. Горячее масло и дым фабрик. И что-то ещё… что-то сладковато-тяжёлое, металлическое. Медный привкус крови, который теперь она узнавала безошибочно.

А ещё на ткани было пятно. Не то, что оставил её палец, а другое, большее, давно запёкшееся, превратившее серую шерсть в чёрную, жёсткую корку.

Слова отца звенели в её ушах, смешиваясь с воем собаки и гудением города. Она вспомнила взгляды женщин из трущоб. Их немую ненависть. Их страх. Они боялись не только голода и нищеты. Они боялись этого дома. Его сада. Его оранжереи.

Что отец делал? Что выращивал в своей стеклянной церкви? Эти растения… они же не просто диковинки. «Стальной Древенец» впитывал не только воду и химикаты. Он впитывал что-то ещё. Нечто, что витало в воздухе трущоб. Отчаяние? Боль? Саму жизнь?

Она сжала тряпку в кулаке, чувствуя, как грубые волокна впиваются в кожу. Это была не просто ткань. Это была плоть. Часть человека. Возможно, того, чьё лицо она видела в толпе. Того, кто больше никогда не вернётся домой.

И тут, сквозь гул города и её собственные тяжёлые мысли, вкрался другой звук.

Тихий, сухой, скребущий.

Элис замерла, затаив дыхание. Сердце заколотилось в груди, как птица в клетке. Она уставилась в окно, в непроглядную муть тумана. Звук шёл оттуда. Из сада.

Скрежет.

Не ветка о стекло. Не скрип старого дерева. Это был звук, похожий на то, как ржавое железо трется о камень. Медленный, размеренный, неживой. И он приближался.

Она вжалась в кровать, прижав кулак с тряпкой к груди. Это ветер, говорила она себе. Это труба где-то остывает и металл сжимается. Это крыса в стенах. Это… это всё что угодно, только не то, о чём она подумала.

Но звук не утихал. Он надвигался. Теперь он казался совсем близко, прямо под её окном, на границе света от фонарей. В тумане что-то шевельнулось. Что-то тёмное и угловатое. Медленно, с тем самым скрежещущим звуком, оно проползло через пятно света и снова исчезло в темноте.

А потом пришёл шепот.

Едва различимый, он просочился сквозь стёкла, сквозь стены, прямо в её мозг. Не слова. Никаких слов. Только шипящий, металлический звук, похожий на пар, вырывающийся из крошечной трещины в котле. В этом звуке не было ничего человеческого. Ни ярости, ни мольбы. Только холодная, безразличная пустота. Голод машины.

Элис вскочила с кровати, отшатнувшись от окна. Спиной она ударилась о комод, и зеркало задребезжало. Она ждала, что вот-вот в стекле возникнет тень, что что-то твёрдое и острое постучит в раму. Она смотрела на запертую дверь своей комнаты, представляя, как эта дверь внезапно распахнётся, и в проёме возникнет её отец с тем же безразличным лицом, с каким он проверял растения.

– Нет, – прошептала она. – Этого нет.

Но это было. Оно было снаружи. Оно дышало ржавым скрежетом и шептало ей в самое ухо леденящим душу шёпотом пара.

Она разжала кулак и с отвращением швырнула клочок ткани в самый тёмный угол комнаты. Но это не помогло. Он уже сделал своё дело. Сомнения, посеянные утром, к ночи проросли ядовитыми ростками и теперь душили её, опутывая паутиной паранойи.

Она подошла к камину и, дрожащими руками, чиркнула спичкой. Огонек вспыхнул, осветив её бледное, искажённое страхом лицо в зеркале. Она была похожа на призрак. На одну из тех жертв, что стали удобрением для сада её отца.

Она поднесла огонь к свече в подсвечнике. Пламя затрепетало, отбрасывая на стены пляшущие тени. Они изгибались, вытягивались, принимая формы сухих ветвей, скрюченных пальцев, острых шипов.

Скрежет за окном внезапно прекратился. Шёпот стих.

Воцарилась звенящая, неестественная тишина. Гул города словно отступил, испугавшись этого внезапного затишья. Было только слышно, как потрескивает свеча и как учащённо дышит Элис.

Она стояла посреди комнаты, прислушиваясь к этой тишине. И поняла, что это – самое страшное. Потому что тишина была обманчива. Она была полна ожидания. Там, в тумане, в темноте сада, что-то затаилось. Что-то, сорвавшееся с шипа «Стального Древенца». И оно теперь знало, что она знает. И оно ждало.

Сомнений не осталось. Ужас был не в её воображении. Он был здесь. Физически ощутимый, пахнущий ржавчиной, кровью и паром. И он только начинался.