Илья Скад – Чугунное небо. Лепестки (страница 3)

Элис молчала. Она слышала только тоску. Глухую, металлическую тоску.

– Они думают, что мы просто сажаем цветы, – продолжал он, и в его голосе впервые появились нотки чего-то живого – презрительного, почти фанатичного возбуждения. – Эти тупые бюргеры с их бальными залами и эти голодные, жалкие черви из трущоб. Они не видят дальше собственного носа. Они не понимают, что именно здесь, в этой оранжерее, рождается новый мир. Мир порядка. Мир совершенной формы.

Он повернулся к ней, и его глаза горели теперь тем самым огнём, который так её пугал.

– Для великой цели нужны великие жертвы, Алисия. Это аксиома. Банальная, как дважды два – четыре. Дерево не вырастет сильным без обрезки слабых ветвей. Машина не заработает без смазки. Наш сад… наш прекрасный, новый мир… не взойдёт без удобрения. Ты понимаешь меня?

Элис кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Горло её сжалось. Удобрение. Что он имел в виду? Навоз? Костную муку? Или что-то ещё? Что-то, что висело в воздухе трущоб, что-то, что она иногда слышала в ночи – приглушённый крик, заглушаемый рёвом парового молота.

– Я понимаю, – выдавила она.

– Хорошо, – он снова стал холодным и отстранённым. – Займись папоротником. И проверь электролит в корневой системе «Медного Вьюнка». Показания должны быть стабильными. Не подведи меня.

Он не ждал ответа. Развернулся и тем же чётким, металлическим шагом направился к выходу. Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Элис осталась одна в звенящей тишине, нарушаемой лишь гулом города. Его слова висели в воздухе, как ядовитые споры. «Великая цель». «Необходимые жертвы». «Удобрение».

Она посмотрела на свои руки. Они всё ещё дрожали. И тогда она поняла, что её тихий, упорядоченный мир, её ритуал, её спасение – всё это было иллюзией. Стены оранжереи были не защитой. Они были границей чего-то чудовищного, что медленно вызревало внутри, вскармливаемое холодным безумием её отца. И она, поливая эти странные металлические цветы, помогала ему расти.

После ухода отца оранжерея замерла в неестественной, звенящей тишине. Слова Люциуса висели в маслянистом воздухе, как тяжёлые, ядовитые испарения. Элис попыталась вернуться к работе, к «Аргентскому папоротнику», но её пальцы не слушались, а в ушах стоял навязчивый, металлический гул, которого раньше она не замечала. Ей нужно было вырваться из-под этого стеклянного купола, из-под этого взгляда, который, казалось, всё ещё висел над ней, холодный и оценивающий.

Она бросила взгляд на «Стальной Древенец». Та самая ниточка всё ещё болталась на шипе, тёмный маячок в её упорядоченном мире. Сердце ёкнуло. Она не могла оставаться здесь, среди этих безмолвных, звенящих свидетелей.

Узкая, замысловатая дверь, скрытая за стеной вьющихся растений со стальными усиками, вела на маленький чугунный балкон. Он был частью архитектурного каприза, крошечным выступом на стене особняка, обращённым не в сторону парадного сада, а прямо в сердце промышленного квартала. Элис нажала потайную защёлку, дверь со скрипом отворилась, и её окутал звук. Не тот приглушённый, привычный гул, что проникал сквозь стёкла, а оглушительный, живой рёв.

Он обрушился на неё стеной – грохочущая, рычащая симфония прогресса. Лязг бесчисленных молотов по железу, пронзительный свист паровых гудков, скрежет лебёдок и грохот вагонеток на рельсах. Воздух, который она вдохнула, был совсем иным. Он не пах влажной землёй и металлом. Он вонял. Вонял гарью, едким угольным дымом, кислым запахом химических стоков и чем-то ещё, густым и тошнотворным – запахом нищеты, немытого человеческого тела, отчаяния и горящих на свалках отбросов. Этот запах обжигал ноздри и оседал комком в горле.

Элис прислонилась к прохладной, копчёной кованой решётке балкона, чувствуя, как её колени подкашиваются. Отсюда, с этой высоты, Штальбург представал во всей своёй чудовищной мощи. Каменное и кирпичное море трущоб раскинулось прямо за высокой стеной, отделявшей владения Ван Деренов от остального мира. Дома стояли так тесно, что казалось, они подпирают друг друга, чтобы не рухнуть. Кривые, покосившиеся крыши, окна, забитые гнилой фанерой, бельевые веревки, на которых висела жалкое, серое тряпьё – лоскуты былой жизни.

А дальше, куда хватал глаз, тянулись фабрики. Чудовищные сооружения из красного кирпича и ржавого железа, испещрённые сотнями окон, похожих на пустые глазницы. Из их недр вырывались клубы пара и дыма, сливаясь в одно удушающее одеяло. По извилистым каналам, вода в которых отливала радужной, маслянистой плёнкой, медленно ползли угольные баржи, словно чёрные жуки.

И повсюду – люди. Муравьиная, копошащаяся масса. Элис видела крошечные, сгорбленные фигурки, сновавшие между цехами, закутанные в грубые, тёмные робы. Она видела, как они толкали перед собой переполненные телеги, тащили на плечах мешки. Она не различала их лиц – только движение, однообразное и безостановочное. Они были частью машины. Шестерёнками, которые, стираясь, издавали этот оглушительный, немой крик.

Её взгляд упал на узкий переулок прямо за стеной. Там, в вечных сумерках, создаваемых высокой стеной и клубами дыма, стояли несколько женщин. Они окружили общественный насос, из которого, судя по их неторопливым, усталым движениям, сочилась лишь тонкая струйка ржавой воды. Одна из них, высокая и худая, с лицом, испещрённым морщинами и копотью, подняла голову и посмотрела прямо на балкон. Прямо на Элис.

Этот взгляд был подобен удару. В нём не было ни капли любопытства, ни тени восхищения. Только холодная, выжженная ненависть. И страх. Глубокий, животный страх. Женщина что-то сказала своей соседке и та тоже подняла глаза. Потом ещё одна. И ещё.

Теперь на Элис смотрели десятки глаз. Глаза, в которых не было ничего человеческого, только усталость, голод и эта всепоглощающая, чёрная злоба. Они смотрели не на неё, а на оранжерею, на особняк, на высокую стену. Они смотрели на символ всего, что их угнетало. На их лицах не было и тени того благоговения, с которым горожане взирали на семейство Ван Деренов во время их редких выездов. Здесь, в трущобах, не было места иллюзиям. Здесь знали истинную цену их богатству.

Элис почувствовала, как по её щекам разливается горячий стыд. Она стояла здесь, в своём хоть и запачканном, но чистом платье, дышала – пусть и отравленным – но воздухом своего уединённого мира, за её спиной зрели диковинные, дорогие растения, в то время как эти женщины боролись за глоток воды и кусок хлеба. Ей вдруг стало физически плохо от осознания этой пропасти. Её утреннее беспокойство, её страх перед отцом показались ей мелкими, почти капризными по сравнению с настоящим, осязаемым ужасом этой жизни.

Одна из женщин, самая молодая, с бледным, испуганным лицом, вдруг подняла руку и что-то крикнула. Слов нельзя было разобрать – их поглотил рёв фабрики, – но жест был красноречив. Она с силой плюнула в сторону стены. Плевок, крошечный белый комочек, не долетел до камня, потерявшись в грязном воздухе, но смысл был ясен, как божий день.

Элис отшатнулась от решётки, словно обожжённая. Её сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала себя виноватой. Виноватой за каждый свой вдох, за каждый глоток чистой воды, за каждый кусок пищи, выращенный в их саду. За свою безопасность. За свою тихую, странную жизнь в стеклянной клетке.

Она была дочерью садовника. Но сад её отца удобрялся чем-то, что шло из этого мира. Чем-то, что эти женщины ненавидели и боялись. «Необходимые жертвы». Слова отца прозвучали в её памяти с новой, леденящей душу ясностью.

Она повернулась и почти выбежала обратно в оранжерею, захлопнув за собой дверь. Но было уже поздно. Рёв города, запах нищеты и эти полные ненависти глаза проникли внутрь. Её уединённый мирок был осквернён. Трещина, появившаяся утром, теперь зияла пропастью, и через неё в её душу вползал настоящий, не придуманный ужас. Ужас, который пах гарью, потом и человеческим горем.

Вернувшись в оранжерею, Элис захлопнула дверь, прижалась к ней спиной и зажмурилась, словно пытаясь отсечь тот мир, что остался снаружи. Но это было бесполезно. Рёв фабрик теперь звучал у неё в голове, а запах нищеты въелся в одежду, смешиваясь со сладковатым химическим душком её убежища. Она чувствовала себя предательницей. Игрушкой в руках отца. Привилегированной узницей, которой вдруг показали камеру пыток, чтобы она знала, какой ценой добывается её комфорт.

Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках. Нужно было закончить работу. Подойти к «Аргентскому папоротнику», проверить электролит у «Медного Вьюнка». Действовать, как будто ничего не произошло. Как будто она не видела этих глаз. Как будто слова отца не отпечатались у неё в мозгу раскалённым железом.

Она заставила себя сделать несколько шагов, её взгляд рассеянно скользнул по привычным очертаниям растений. «Плачущий Железняк» тихо звякал под потоками конденсата. Латунные цветки спирального куста блестели в тусклом свете. Всё было на своих местах. Всё, кроме…

Элис замерла. Её взгляд, сам того не желая, снова упёрся в «Стальной Древенец». И на этот раз она увидела всё.

То, что утром показалось ей намёком, теперь было очевидностью. Ветви Древенца, обычно сжатые в тугой, неестественный узел, действительно распрямились. Не сильно, но достаточно, чтобы изменить весь его силуэт. Они изогнулись, растопырились, словно высохшие, ржавые пальцы скелета, только что выбравшегося из могилы. В этой новой позе было что-то агрессивное, голодное. Что-то, чего она раньше никогда не замечала.