Илья Штемлер – Коммерсанты (страница 82)

— Хорошо, согласен, — отступил дядя Курбан. — Подумай. Но я не хочу, чтобы Наргиз знала о том, что ты решил подумать. Это будет ей неприятно. Забудь на сегодня наш разговор… Тем более мне есть что тебе сообщить. Две новости. О первой не скажу — сам узнаешь, вероятно, завтра. А вторая… Конечно, она тебя не касается. И я постараюсь, чтобы она и впредь тебя не касалась. Конечно, если будешь хранить язык за зубами, для своей же пользы.

Чингиз нетерпеливо передернул плечами. Дядя Курбан был не из тех, кто пылил словами.

— Этот самый… парень из «Катрана» исчез.

— Нефедов?! Как исчез? — Чингиз даже приподнялся с дивана. — Куда исчез?

— Неизвестно. Дома нет, телефон не отвечает. И на фирме никто ничего не знает.

— Что, его нет в живых?

— Не думаю. Скорей всего спрятался, пережидает. Всей семьей спрягался, — ореховые в крапинку глаза дяди Курбана, казалось, сдерживали какую-то недосказанность.

В распахнутом вороте белой рубашки виднелась часть сложной татуировки. Чингизу хотелось увидеть весь рисунок, но плотная ткань рубашки лишь шуршала крахмалом.

— Хотите еще что-то сказать?

— Нет, — переждал дядя Курбан. — Не хочу. Остальное моя забота, тебя не касается.

А Курбан, Курбан-оглы Мансуров, известный в определенных кругах как Казбек, мог бы рассказать своему племяннику о том, что имел телефонный разговор со Степаном Пономаревым, проходившим под кликухой Ангел. Разговор был недолгим. Ангел приглашал Казбека на стрелку покалякать о делах. Чтобы не вести предстоящий разговор втемную, пояснил, что речь пойдет о фирме «Катран». На что Казбек ответил, что все ясно, и повесил трубку. Казбеку и впрямь было все ясно. Терпила Нефедов искал защиту. И вышел на Ангела, не понимая, что Ангел, пока не выпотрошит до основания, не слезет с терпилы. Казбек понимал и то, что Ангел не явится на стрелку с пустыми руками. Кроме своих бандюг, он наверняка позовет каких-нибудь авторитетов для чистой разборки. Еще понимал Казбек, что Ангел мстит ему за гостиницу в Курорте, так что разговор предстоит крутой… Что ж, Казбек недаром слыл «асбобером», и звания этого с него никто пока не снимал. И не снимет — звание пожизненное, как звание академика. Все должно быть в законе. А если Ангел лезет в беспредел, то и на него найдется управа. Не первый раз Казбек выходит на толковище. Конечно, Ангел слыл «аллигатором», человеком, способным на все, но и Казбек не пальцем сделан. И вообще, хоть город и разобран маленькими блатарями, но хозяев своих знать должен. Пора напомнить. Неспроста за Казбеком стоит больше тысячи бойцов, правда, не все они знают, на кого пашут, но когда будет надо, узнают.

В тот же августовский вечер Рафинад ехал по Измайловскому проспекту. И, повинуясь указующему персту вождя мирового пролетариата, который спрятался в нише здания Варшавского вокзала, плотиной перегородившего Измайловский проспект, повернул свой автомобиль направо. Угораздило же его выбрать путь, указанный вождем, — вдоль Обводного канала асфальт был сродни полигону для испытания автомобилей на тряску.

— Суки все, — брюзжал Рафинад, маневрируя между выбоинами дороги. Он имел в виду не только тех, кто ведал городским дорожным хозяйством; Признание Феликса, сделанное час назад в Малом зале филармонии, затмило впечатление от игры на рояле той славной девушки. Кажется, и Чингиз, несмотря на свою влюбленность, был ошарашен новостью. Рафинад понимал: прежде чем принять решение, надо обсудить ситуацию с Чингизом. Но он почел себя уязвленным решением Феликса и ехал сейчас охваченный одним чувством — оскорбленным самолюбием. Но каков Феликс?! А? Потомок князей Шаховских! Черта с два! В его жилах течет кровь вероломных Шуйских… Хочет не только стать банкиром, но и сохранить за собой «Крону». Ну и хитрец! Имея пятьдесят один процент акций контрольного пакета, он может плевать в потолок и, будучи банкиром, вполне реально распоряжаться делами «Кроны» независимо от того, кто станет во главе фирмы. А тут проворачиваешь торговые сделки, заставляешь людей работать в магазине по выходным, сам не знаешь отдыха ни днем, ни ночью. А в итоге?! Кто-то в белой сорочке и галстуке, а ты в дерьме. Молодец Чингиз, понял, что к чему, пытается учредить в Сибири свой бизнес. А ведь у него есть «Крона-Куртаж», самостоятельная, в сущности, фирма, со своим субсчетом в банке. Стоит только завести свою бухгалтерию, и можно жить спокойно, не то что он, болван, Рафаил Наумович Дорман, всю жизнь вкалывает на чужих и думает, что схватил Бога за пейсы, как говаривал дед Соломон, отец папаши Дормана.

Человек почти не меняет свою натуру от рождения до зрелого возраста. Только кажется, что натура его грубеет, отношения становятся рассудительней, осмотрительней. Область применения знаний, опыта носит все более солидный характер, это верно. Но корень свой — азарт и детскость — человек проносит через всю жизнь.

Вот и сейчас Рафаил казался себе обиженным мальчиком. Куда-то исчезли жизненный опыт, осмотрительность, деловая осторожность, хватка и хитрость, он сейчас был обиженным ребенком, который желает взять реванш за свою обиду. Завтра он успокоится, вернет себя во взрослую расчетливую жизнь, но сейчас…

Проехав еще километра три, Рафинад добрался до знакомого дома на улице Трефолева. Остановил автомобиль у ворот и выключил двигатель. Двор встретил Рафинада тишиной и запахом свежеполитого асфальта. И еще ride вистом какой-то припозднившейся пичуги. Рафинад осмотрелся, но кроме старого «москвича» с огромным ржавым замком на багажнике автомобилей во дворе не оказалось, что несколько озадачило Рафинада.

Дверной наличник квартиры № 7 вместо голых проводов украшала кнопка звонка, да и сама дверь была обита новым узорным дерматином. Звонок оказался мелодичным, трехтактным. Еще он не закончил свой перезвон, как дерматин с шорохом разлепился и в проеме появилось круглое женское лицо. Светлые кудельки прикрывали лоб до самой переносицы. Некрашеные пухлые губы, казалось, поддерживают тяжелый нос. Серые глаза вопросительно глядели на Рафинада из-под длинных и редких ресниц.

— Мне нужен Сулейман, — с вызовом произнес Рафинад.

Женщина отступила, пропуская Рафинада в прихожую. Яркий атласный халат с трудом прятал ее большую грудь, до предела растягивая петельки, накинутые на красные пуговицы.

— Сулейман купается, — голос женщины оказался приятным и добрым. — Проходите в комнату, подождите… Минутой бы раньше пришли — Сулейман только-только залез в ванну. Он так любит купаться.

Прихожая, как и прежде, была набита всякими шмотками, но выглядела иначе — аккуратно, чисто. С потолка свисал светильник с нарисованным розовым попугаем.

— Клавдия, кто пришел? — раздался слабый мужской голос.

— Не к нам, к Сулейману, — ответила женщина Клавдия, улыбнувшись гостю. И улыбка у нее оказалась доброй и приятной.

— Это кто? Саша? — спросил Рафинад.

Вы и Сашу знаете? — удивилась Клавдия и крикнула: — Саша! Тебя тоже знают.

Из комнаты высунулся Саша. Остренький нос его сухо мерцал под стать маленьким глазкам, запавшим в глубокие глазницы. Облик хоть и хранил какую-то странность, тем не менее сейчас у Саши вид был вполне мужской, даже утомленный от каких-то своих мужских забот.

— Саша, здравствуйте, — произнес Рафийад. — Вы меня помните? Я заходил в ваш дом, давно, правда.

Саша вглядывался в гостя напряженным взором, сузив дряблые веки.

— Ну… помните, мы с Сулейманом тянули барана, а вы были судьей? — подталкивал Сашину, память Рафинад.

— Ах, вот что! — Глазки Саши вдруг непостижимым образом расширились, принимая какое-то женское томное выражение, но через мгновение потухли, увяли. — Припоминаю. Но смутно, — Сашу чем-то тяготила эта встреча. — А Сулейман в ванной, подождите его, — и Саша исчез за дверью.

Рафинад покачал головой. Ну и ну. Чтобы гей возвращался в свою мужскую природу, такое бывает не часто.

Комната Сулеймана по-прежнему выглядела холостяцки. Тот же шкаф, тумбочка, кровать, старый телевизор. Прошлогодний уже календарь Аэрофлота. Ковер с видом Кавказа, на ковре фотографии родителей. Впрочем, есть и перемены… Рафинад шагнул к ковру. Рядом со снимком мужчины в папахе танцора Эсамбаева притулилось маленькое фото Инги.

— Н-нда, — вслух проговорил Рафинад и сел на скрипнувший стул. Сколько же ему придется так сидеть, если Сулейман любит купаться? Полчаса, час?

Рафинад нетерпеливо ворочался на стуле, выжимая противные свиристящие звуки. Поднялся, походил по комнате. Остановился у фотографии Инги, сожалея, что не взял Ингу в Малый зал филармонии. А все Феликс, Тот не хотел идти на концерт с женой, не хотел проявлять благорасположение к Чингизу. После вчерашнего неприятного разговора в кабинете Феликс вообще не хотел идти на концерт. Рафинад его уговорил. Решили пойти, но подчеркнуто официально, без жен…

Рафинад взглянул на часы. Обещал, что будет дома в десять, а уже начало двенадцатого. Мальчишество, порыв и безрассудство, что нередко определяли поступки Рафинада, сейчас мотором напрягали все его существо. А собственно, почему бы и нет?! Рафинад вышел из комнаты в пустой коридор. Чуть приоткрытая дверь ванной комнаты пропускала слабый плеск воды и невнятное бормотание…

Рафинад постучал.

— Что надо? — тотчас отозвался голос Сулеймана. — Человек купается… Что надо, заходи — бери, все равно я в воде сижу, не стесняйся.