Илья Штемлер – Коммерсанты (страница 81)
— Скажи начальнику: если Наргизка поедет на конкурс в Мадрид, я ему подарю автомобиль, — ответил негромко дядя Курбан.
Педагог признательно вскинул тощие длинные руки и, перегнувшись, прошептал, едва приоткрывая губы:
— Ваша дочь редкий талант. Моя задача не испортить этот талант, — педагог засмеялся скачущим мелким смехом.
Дядя Курбан пожал плечами — что есть, то есть. И пригласил педагога поужинать.
— Что вы?! В подпитии я грозен и неуправляем, — ответил педагог.
— Ничего. Управимся, — дядя Курбан засмеялся.
— Спасибо. Но не могу. Прослушаю Наргиз и уйду, жена болеет, — снизив толос, педагог добавил: — Вы и так меня одарили, даже неловко, — он выпрямился и уставился на сцену навстречу ведущему концерт, высокому красавцу.
— Что вы ему подарили? — полюбопытствовал Чингиз.
— Пустяки. Холодильник завезли, французский. Наргизка сказала, что у начальника холодильник сломался, — ответил дядя Курбан.
А на сцену уже вышла Наргиз. В белом длинном платье с большим розовым бантом. Такой же бант, но поменьше, венчал на затылке пышные светлые волосы. В одной руке она держала платочек, в другой крупную красную розу. Приблизилась к роялю, поклонилась неумело, по-детски резко. Выпрямилась. Поискала глазами родителей, Чингиза, улыбнулась. Подошла к роялю. Оставила платочек и розу. Села. Чему-то вновь улыбнулась. Положила руки на клавиши…
Звуки музыки тронули тишину. Робко, нежно, словно тишина зала исподволь, незаметно, с какого-то своего края, занималась музыкой, как небо утренней зарей. После водопада звуков концерта Рахманинова баллада Шопена оглушала нежностью и лаской, предвосхищая не менее мощную бурю.
Чингиз шевельнул пальцами, и фольга неуклюже хрустнула, Чингиз замер, испуганно скосил глаза, но, кажется, никто не обратил внимания. Он сидел как бы в пустом зале, в другой жизни. Он чувствовал, что Наргиз играет для него. Наргиз так и сказала перед концертом: «Сегодня играю для вас». Чингиз только сейчас понял значение тех слов…
Музыка закончилась. Зал притих и, через паузу, разразился аплодисментами, выкриками «браво». Кое-кто устремился к сцене с цветами в руках. Сутулый молодой человек в куцем пиджачке держал перед собой букет великолепных гвоздик, как олимпийский факел…
Наргиз стояла у рояля, улыбаясь и кланяясь. Потом смущенно приблизилась к краю рампы, наклонилась, принимая цветы. Молодой человек бросил гвоздики ей под ноги и лихорадочно зааплодировал.
— Чингиз, у тебя появляются соперники, — проговорила Марина Петровна. — Не проспи.
Чингиз выбрался из ряда, высоко подняв букет над головой. Наргиз протянула руки навстречу. Она приняла розы и свободной рукой благодарно коснулась головы Чингиза.
Боковым зрением Чингиз заметил, как Феликс и Рафинад направляются к выходу.
Улыбаясь Наргиз, он постоял, повернулся и поспешил к выходу. За спиной ведущий объявлял о выступлении следующего исполнителя-скрипача, студента четвертого курса консерватории. Поговаривали, что скрипач необычайно талантлив.
Чингиз нагнал друзей на широкой лестнице.
— Уходите? Напрасно. Говорят, этот скрипач второй Паганини.
— Хватит с нас и Листа, — Рафинад протянул руку Чингизу. — Нет, я не шучу. Наргиз весьма и весьма… Ты что, женишься на ней?
Чингиз пожал плечами. В такой законченной и ясной форме, в лоб, мог задать вопрос только Рафаил, но с чего бы?
— У тебя на лице все написано, — дружелюбно подхватил Феликс. — Мы так решили независимо друг от друга. Как изобретатели радио — Попов и Маркони.
— Кто же из вас Попов? — Чингиз пробовал отшутиться от неловкого для него разговора.
— Во всяком случае, я, как всегда, Маркони, — съязвил Рафинад. — Кстати, о птичках… Завтра, в двенадцать, совещание, собираем «сенат». Феликс Евгеньевич подаёт в отставку.
— Что?! — ошалело воскликнул Чингиз.
— И для меня это новость, — добавил Рафинад. — Видно, Феликсу музыка навеяла эти мысли.
С этажа, поверх балюстрады, перегнулась служительница и прошипела с укором, что не рынок здесь, нечего базарить.
Молодые люди спустились в вестибюль.
— Решил целиком заняться банком, — Феликс говорил холодным тоном, как о деле отрезанном. — Приходи, обсудим. Только не хлопай дверью, как вчера, слишком дорого обходятся такие хлопки фирме.
Феликс и Рафинад вышли на улицу.
Мутные стекла наружного подъезда застили расплывчатые контуры. Постояв немного, Феликс и Рафинад разошлись в разные стороны.
Чингиз вернулся в зал.
На сцене высокий молодой человек, по-женски длинноволосый, прикрыл в экстазе глаза и, склонив голову, слушал свою скрипку, медленно поводя смычком. Чингиз прильнул плечом к стене и сунул руки в карманы брюк. Звуки скрипки слились сейчас для него в один ровный тон — мысли занимала услышанная весть. Если Феликс оставит свой кабинет, то кто же займет его кресло? Отцов учредителей после изгнания Власова осталось четверо. Контрольный пакет акций по-прежнему принадлежал Феликсу, за ним идут на равных Толик Збарский и он, Чингиз. Рафинад замыкает, у него всего девять процентов общего пакета. Конечно, дело не в арифметике — все решит голосование: должность генерального директора выборная, административная. Но при четном варианте голоса могут разделиться поровну.’ Тогда-то и может всплыть «серая лошадка». А ею реально может быть один человек — Семен Прокофьевич Гордый, шеф отдела безопасности. Гордого привел на фирму Толик Збарский, и Толик уже высказывался о том, что осиротевшее кресло пятого отца учредителя Власова может откупить Гордый… В свою очередь, Толика Збарского пригласил в бизнес Феликс Чернов, они были друзьями юности, вместе утюжили Невский проспект. Стало быть, Гордый, косвенно, человек и Феликса Чернова… А кто им, в сущности, Чингиз Джасоев? Приятель Дормана! Дормана, у которого всего лишь девять процентов от контрольного пакета. Смутьян Джасоев, втягивающий фирму в авантюру с криминальной структурой «Градус». И вообще чернозадый нувориш с сомнительными родственными связями, корни которых тянутся к Кузнечному рынку… Кто-кто, а Гордый уж досконально разнюхает, откуда дует ветер. И, заняв кресло генерального директора, приложит все силы, чтобы избавиться от «Кроны-Куртаж» или, по крайней мере, от самого Чингиза Джасоева. Конечно, Гордого тоже можно приструнить, есть методы…
Чингиз усмехнулся. Он, кажется, уже привыкает к мысли о том, что является племянником своего дяди.
Дядя Курбан снял с шеи бордовую муаровую «кису», швырнул в кресло, расстегнул верхнюю пуговицу сорочки и облегченно вздохнул. Чингиз засмеялся. «Киса» хоть и шла к тонкому смуглому лицу дяди, но все равно казалась бабочкой, севшей на муравейник.
— Смейся, смейся над дядей, — благодушно проговорил дядя Курбан. — Ты был маленький, тебя привозили в Ленкорань на лето, к бабушке. Я следил, чтобы с тобой ничего не случилось. Помню, ты залез на лимонное дерево и стал орать. Бабушка бегала за мной с палкой, мол, я не уследил за ребенком, вместо того чтобы тебя спасать.
— Что это я орал? — спросил Чингиз.
— Тебе в глаза попал сок лимона… Вообще ты маленький был хороший ахмах. Знаешь, что такое ахмах? Глупышка.
— Иначе дурак, — поправил Чингиз.
— Ребенок не бывает дурак, дураком становится, когда взрослеет.
Дядя Курбан — в домашних тапочках, что выглядывали из-под штанин светлых брюк, — сейчас казался Чингизу родным и теплым.
Полчаса, как они вернулись с концерта. Наргиз ушла в свою комнату переодеться. Марина Петровна хлопотала на кухне…
— Слушай, ты играешь в нарды? — спросил дядя Курбан, точь-в-точь как спрашивали в другой, кавказской жизни новые знакомые.
— Играю, конечно. Гарантирую вам «марс» или «оюн». Хоть в длинный, хоть в короткий. — Чингиз и впрямь неплохо играл в нарды, ему везло. — Но уже поздно, начало двенадцатого, мне пора.
— Куда торопишься? Чай попьем, поедим, раз не поехали в ресторан… Хочешь, ночуй у нас?
— Нет.
— Я тоже так. Только в своей кровати могу уснуть. — Казалось, дядя Курбан хочет о чем-то поговорить, но как-то не решается.
Чингиз обвел взглядом кабинет, задержался на фотографиях, что украшали стену над письменным столом. Такие кроткие, славные лица. Первые люди городской криминальной жизни, дядины друзья-товарищи. Особенно впечатлял тот,
— Чингиз, почему бы тебе не жениться на Наргизке? — решительно проговорил дядя Курбан и, словно нырнув в воду, после долгих колебаний горячо продолжал: — Лучшей жены тебе не найти. Красавица, умная, талантливая. Не такая, как эти вертихвостки…
— Но… — протянул Чингиз.
— И ты ей нравишься, я знаю, — мягко продолжал дядя Курбан. — Вокруг нее крутятся эти полумужчины, музыканты. Двоих я уже отвадил. И лучшего мужа, чем ты, не найти. У нас кавказский дом. Как сказал отец, так и будет… Свадьбу назначим на девятнадцатое августа, в день рождения Наргизки… Позвони матери, отцу, пригласи.
Чингиз вяло улыбнулся. Все, о чем сейчас говорят дядя Курбан, наверняка не раз обсуждалось в семье.
— И все же мне надо подумать, — настойчиво произнес Чингиз.
Дядя Курбан скосил на племянника острый взгляд. Возможно, он вспомнил причину их давнего долгого разлада, когда племянник наотрез отказался подчинить себя воле дяди, пойти работать экспедитором на винный завод, место доходное и выгодное во многих отношениях.