Илья Штемлер – Коммерсанты (страница 57)
— Вообще-то приглашали только меня, — шепнул Юхан толстяку Негляде. — Генеральный и понятия не имеет, что его ждет и управляющий банком.
— Так скажите ему, — колыхнул Негляда просторным животом.
Юхан Юлку посмотрел на секретаршу, вздохнул и произнес:
— Дорман скажет.
Забавно было смотреть на этих двоих из Выборга. Жилистый, тощий и длинноносый финн с покатым лбом и громоздкий, краснолицый, с пеликаньим подбородком управляющий банком…
— Хотите кофе? Или чаю, — смилостивилась Зинаида, искоса взглянув на робко шептавшихся выборжцев.
Узкое лицо финна оживилось, он локтем торкнул приятеля и выразил согласие на кофе.
Зинаида сняла с полки шкафа чайник и вышла в коридор. А воротилась не одна — ее сопровождал рыжий Тишка.
— Бобик, — проговорил Юхан и потянулся ладонями к спаниелю.
— Он далеко не Бобик, — ревниво заметила Зинаида, подключая в сеть шнур от чайника. — Он — Тишка.
— Тишка, Тишка… Хорошая собака, — подхватил со скуки Негляда.
Тишка, отвернув в сторону свою «шерстяную» мордаху, посмотрел на банкира одним глазом, коротко тявкнул и строго заклекотал, точно прополаскивал горло перед главным своим лаем.
— Ты что?! — упредила Зинаида. — Нехорошая собака. А еще почетным акционером считается.
Тишка взглянул на Зинаиду и кротко улегся под вешалкой, положив лапы на валик.
— Павел Зосимович, может, ему расскажете о своей затее? — засмеялся Юхан. — Раз он тут почетный акционер. Что сидеть без толку?
Негляда улыбался. Его хмурое, с красноватым оттенком лицо при улыбке становилось привлекательным, обнажая доброту и мягкость.
— Понимаешь, Тиша, — проговорил он, лукаво поглядывая на Зинаиду, — хочу я предложить твоему «генералу» выгодное дельце. Ты ведь знаешь по опыту, что мои предложения оказываются не так уж и плохи.
Песик шлепнул по полу размочаленным своим хвостом.
— Вот, соображаешь, значит… Так бы ты и лежал тут, сукин ты сын, если бы не первый мой кредит вашей конторе.
Тишка приподнял морду и тихо вздохнул.
— Вот, и это ты понимаешь, — одобрил Негляда.
Юхан и Зинаида засмеялись.
— Допустим, конечно, что у твоего «генерала» сейчас забот полон рот при такой инфляции…
Песик вновь хлопнул хвостом.
— Цены-то как подскочили? А? То-то… Вот я и хочу предложить ему новую идею. А он меня не принимает. И хозяйка твоя держит нас в строгости…
— Хоть и угощает кофе, — подхватил Юхан Юлку.
Зинаида достала из тумбочки печенье, конфеты и два яблока…
Идея казалась Негляде заманчивой. События, что разворачивались в стране, бухнули первым ударом колокола. А Негляда обладал тонким слухом, он давно уже слышал скрип колоколова языка и продумывал линию своего поведения. Еще в восемьдесят седьмом, когда начали создавать кооперативы и совместные предприятия, банковскому делу нанесли первую зуботычину — новые структуры переманивали опытных банковских сотрудников косяками, обескровили банки, а кадры, по твердому убеждению Негляды, единственное, что трудно восполнить. Сколько бумаги извел Негляда, доказывая высшему руководству, что те рубят сук, на котором сидят, что надо хоть как-то уравнять оплату… Было очевидно, что банковские начальники в Москве совершенно не владеют ситуацией в регионах. Они понимали, что надо как-то ограничить количество денег, улизнувших от контроля банка. За счет этих денег новые бизнесмены и могли платить такую высокую зарплату легионерам. Но как отсечь эти бешеные деньги, нажитые спекуляцией и другими фокусами?!
И прозвучал первый удар колокола — в январе девяностого года — павловская реформа.
Идея была прекрасная — отсечь за три часа все левые деньги, но только не в той ситуации, что сложилась в России. За три часа можно провернуть эту гигантскую операцию в случае, если бы остатки денег в кассах четко согласовывались с банковскими структурами. Тогда всем этим новоявленным бизнесменам пришлось бы обосновывать происхождение всех излишних денег. Но при той четкости взаимодействия, что возникла между кассами клиентов с банками, павловская реформа по изъятию в течение трех часов сто- и пятидесятирублевых банкнот выглядела как фантазия кабинетного теоретика, а то и просто авантюра…
Когда Негляда получил правительственную телеграмму продлить операцию по изъятию банкнот до двух часов дня вместо полудня, а потом и до ноля часов семнадцатого января, он понял, что ад продлится не одни сутки. И не ошибся! Вместо трех часов операция длилась четверо суток! Вполне достаточное время, чтобы перевести подлежащие изъятию банкноты в другие легальные купюры, не потеряв при этом ни копейки. Дуэль между частником и государством закончилась полным разгромом государства. Вот что значит не владеть ситуацией…
И тогда Негляда понял: пора вязать узлы, искать новую «крышу». И не он один оказался таким умным — многие банковские зубры бросились искать себе надежное место в коммерческих структурах, против течения не попрешь… Появление в Выборге сына дантиста Дормана как раз и совпало с расслышанным ушастым банкиром тихим, предупредительным скрипом на колокольне. А к тому времени, когда ударил первый звон — павловская реформа, — Негляда уже определенно знал, что с «Кроной» можно рискнуть. Он замыслил учредить на базе своего государственного банка новый коммерческий банк, который входил бы в систему «Кроны», — «Крона-банк»…
Негляда составил технико-экономическое обоснование. Новый банк ему виделся как акционерное общество открытого типа. Именно здесь Негляда предвидел главное противление отцов учредителей «Кроны» как общества закрытого типа. Они просто не очень, вероятно, разбирались в специфике банковского дела. Их предстояло убедить. Конечно, Негляда их убедит — слишком уж грозно выглядела грядущая инфляция. И это, по мнению Негляды, лишь первые ласточки, то-то еще будет…
А пока вот он должен торчать в приемной и болтать с рыжим спаниелем Тишкой…
Сквозь сон вкрадчиво проникал сигнал дверного звонка. Опять Вася Целлулоидов забыл прихватить ключи? Нет, дважды свои промахи Вася не совершает — вчера он час ждал на улице, пока Чингиз вернется из поликлиники…
Звонок повторился. Нет, это не Целлулоидов.
Чингиз вылез из постели, сунул ноги в шдепанцы и, подойдя к двери, откинул щеколду — он считал ниже своего достоинства спрашивать, кто стоит за дверью, кавказский человек рад гостю…
— Ушел в подполье? — проговорила Татьяна, едва открылась дверь. — И от бабушки ушел, и от дедушки ушел, колобок ты мой.
Чингиз угрюмо молчал. Сколько раз он мысленно подбирал подходящие к такому случаю слова. И, как назло, все вылетели из головы, точно вспугнутые птицы.
— Почему в подполье, — бормотал он, следуя за Татьяной в глубину квартиры. — Снял крышу на год. Живу.
— У меня тебе было плохо.
Татьяна оглядела просторную комнату, решая, куда поставить сумку с продуктами.
— Ты бы сняла пальто, — нехотя предложил Чингиз.
Освобождаясь от верхней одежды, Татьяна мельком взглянула на Чингиза, но промолчала. Лицо Чингиза с впалыми, плохо выбритыми щеками казалось изнуренным.
— Лежал в травме десять дней, в Москве. За науку платил — нечего лезть в политику. Наше дело тихое, коммерческое, — произнес Чингиз.
— Тихое, тихое… Такое тихое, что тебя не видно и не слышно, — усмехнулась Татьяна и поведала, как, разузнав в «Кроне» телефон, позвонила, разговаривала с какой-то женщиной, судя по голосу, немолодой. Женщина дала адрес этой квартиры…
— Разыскиваешь, значит. Ну, проходи в комнату, раз нашла, — посторонился Чингиз, пропуская гостью.
Дневной свет окна упал на ее лицо, проявляя непривычно припухлые губы, бледные пятна на лбу и щеках. Да и в облике ее что-то изменилось, отяжелело, казалось, что Татьяна собирается присесть и выпрямляется, борясь с этим желанием.
— Где у тебя тарелки? Я принесла миноги и копченую рыбу. Ты ведь любишь миноги. Под пиво, — Татьяна извлекла из сумки бутылку пива, оглянулась, разыскивая шкаф с посудой. У стены стояли мужские ботинки. Чингиз не носил ботинки и не любил их. — Ты здесь живешь не один?
— Да. Со мной сотрудник. Временно, пока найдет себе угол.
«Что ей надо от меня? — думал Чингиз, волнение отражалось на лице скованной улыбкой. — Черт бы побрал Балашова с этим телефоном, черт бы побрал хозяйку с этим адресом, черт бы побрал меня с этим знакомством». Чингиз улизнул из комнаты, надо привести себя в порядок, хотя бы умыться. Еще он думал о том, что не испытывает к Татьяне влечения, даже следа тех былых томлений он не испытывал. Возможно, теперешний вид Татьяны не пробуждал желаний, возможно, боязнь предстоящего разговора…
За минуты его отсутствия комната преобразилась. Казалось бы, ничего не изменилось и вместе с тем все стало иначе. И не только от тарелок с едой, маняще расставленных на столе, — такое впечатление, что Татьяна успела перетряхнуть всю его обитель и чуть ли не натереть пол.
— Ох, мы сейчас и поедим с тобой, — Чингиз подсел к столу, решив не торопить события, не «выходить на тропу войны», пусть все идет, как пойдет. В конце концов он никому ничем не обязан. — Как дочка? — Чингиз присел на трехногий дачный табурет.
— Вспоминает тебя, ждет, — ответила Татьяна.
Чингиз поморщился — угораздило его задать вопрос, ответ на который не мог быть иным.