Илья Штемлер – Коммерсанты (страница 44)

Из коридора послышался шорох, словно разворачивали рулон пергаментной бумаги, и через паузу донесся размеренный бой часов славного мастера Винтера. Один удар, второй, третий… Шесть часов! К семи Татьяна уйдет на работу в ресторан при гостинице «Мир», и можно будет посидеть, добить «банковский учет». Чингиз уже сдал зачет по этому предмету профессору Гулю, теперь предстоит экзамен. Интересно, выздоровеет ли профессор — на кафедре поговаривают, что он ложится на операцию и экзамен будет принимать доцент Суворов, полный мудак, фамилию позорит…

Последнее время Чингиз все увлеченней вникал в премудрости финансовой науки. Его ставили в пример на факультете, предлагали перевести на дневное отделение. Одно время он решил, наоборот, уйти в заочники, постараться как можно быстрей разделаться с институтом, сдать большинство экзаменов экстерном. Но с некоторых пор почувствовал почти физический кайф от занятий. Токи, что будоражили его каждодневными заботами, широко и свободно находили ответ в книгах, набранных в библиотеке института. Это увлечение как азартная шра. Феликс и Рафаил Дорман относились к его теоретизированию снисходительно. Их, закончивших холодильный институт, заботы Чингиза оставляли равнодушными. Если возникали проблемы, они заглядывали в книгу. Или звонили специалистам, консультировались. Может быть, и Чингиз так же поступал бы, имея навык, но он жил своими законами. И еще — родители! Мать в каждом письме требовала, чтобы Чингиз не бросал институт, не позорил семью, в которой все имели высшее образование. Что она скажет соседям?! Не получишь диплом — домой не возвращайся, на порог не пустим. Поначалу Чингиз смеялся над слабостями родителей, но постепенно их настойчивость «достала» Чингиза. Послушание родителям — краеугольный камень кавказского воспитания — генетически закладывалось детям на протяжении веков и было столь же непреложным, как законы мироздания. Законы эти ослабевали, когда дети покидали родину, а иной раз вроде бы и начисто исчезали. Но все равно след их оставался, вызывая у одних цинизм, как ответную реакцию, а у других — сентиментальную нежность и чувство вины. Были и третьи — к ним относился Чингиз — те, которые совмещали в себе и цинизм, и сентиментальную нежность…

Татьяна вернулась в комнату так же шумно и стремительно, в халате, застегнутом на все пуговицы.

Лицо ее без макияжа, распаренное душем, выглядело простым и бабьим.

— Мне тоже принять душ? — игриво проговорил Чингиз, преграждая дорогу.

— Как хочешь, — сухо ответила Татьяна и, увернувшись, прошла к шкафу, разгоняя волну свежести и мыла. — Мне некогда, я опаздываю.

— Сразу и некогда. Нам много времени и не надо, для настроения.

— Раньше бы думал. Теперь мне некогда.

— Раньше звонил Балашов, помнишь, я у него работал в кооперативе. Тот, на которого «наехали» бандиты, я тебе рассказывал. Балашов вообще хочет закрыть контору, перейти ко мне, в «Куртаж».

— И привести с собой тех бандюг, — проговорила Татьяна.

Чингиза кольнула эта фраза, он и сам подумал, но…

— С нами им будет трудней. Во-первых, мы и сами с усами, во-вторых, у нас нет наличных денег и, думаю, не будет. Все в контрактах, все на счету…

— Надо будет — найдете, — перебила Татьяна. — Вас по одному сушить будут. — Татьяна вытянула из шкафа костюм и скрылась в соседней комнате, защелкнув замок…

Честно говоря, поводов для негодования у Татьяны было более чем достаточно. Три недели Чингиз не являлся, только позванивал, ссылаясь на занятость. Наконец сообщил, что сегодня обязательно придет, соскучился. Татьяна отправила дочь к матери, наготовила всякой вкуснятины, прождала весь день. К вечеру Чингиз явился навеселе и с учебниками…

— Сама виновата, — крикнул Чингиз в глухую дверь. — Зачем сказала, что звонил Балашов? Вот я и поехал. Немного посидели. Я и не пил совсем, только понюхал.

— Пьян был в стельку, — ответила из-за двери Татьяна. — Попрошу соседа Федорова тебя усыновить, будете на пару кирять. Я еще и ту пятницу, блин, не забыла.

В ту пятницу Татьяне достали билеты на какой-то концерт в Октябрьский зал. Ажиотаж вокруг концерта был большой, люди стояли в кассу с ночи, а Татьяне принесли билеты в гостиницу. Чингиз не любил этих дрыгунов, электронных певцов, в последнее время их развелось, как тараканов. Но не в этом дело, он пошел бы посмотреть на полный зал кретинов, что дергались в такт какофонии, но увлекся междусобойчиком на кухне у Толика Збарского. Что стало с билетом, Чингиз до сих пор не знает, кажется, Татьяна все же пошла на концерт, Чингиз звонил, ее дома не было, сосед Федоров донес, что Татьяна расфуфырилась и куда-то дунула…

— Хочешь, я куплю билеты, — проговорил Чингиз в дверь. — Поет этот, забыл фамилию. С женской прической и напудренным лицом, чистый педераст. Открой дверь, дело есть.

— Все твои дела не здесь, — Татьяна вышла из комнаты в строгом служебном костюме, с искусственным цветком в петлице. — И вообще, нам надо поговорить. Ты останешься или уйдешь?

— Останусь, — улыбался Чингиз. — Слушай, почему ты считаешь, что я переменился? Почему тебе не нравится, что я купил себе костюм?

Татьяна вскинула лицо. Ее странной формы глаза — суженные к переносице и овальные у висков, точно косточки от слив, — холодно смотрели на Чингиза.

— Потому что ты купил костюм без меня, это первое. Я сейчас разговаривала по телефону почти полчаса. О чем я говорила? Скажи?

Чингиз развел руками, не понимая, куда Татьяна клонит.

— Ты понятия не имеешь, хоть я и громко говорила. Не знаешь, да? Потому что тебе стало безразлично — есть я рядом или меня нет. Было бы не безразлично, ты бы подслушал, о чем я говорю так долго.

— Подслушивать нехорошо, — с досадой ответил Чингиз.

— Нехорошо, когда человек для тебя чужой. Все! Жареная картошка с котлетой на плите. Ляжешь спать, выдерни шнур телевизора из розетки, у одного нашего официанта ночью телевизор вспыхнул, весь дом сгорел.

Татьяна вышла, хлопнув дверью, — как из автомобиля. Чингиз сделал в сторону двери непотребный жест и вернулся к столу, на котором скучал учебник по банковскому учету. Перелистал несколько страниц, но мысли перескакивали от Татьяны к заботам «Куртажа» и вновь к Татьяне. Когда-то его занимал вопрос — как отнесутся родители, если он приедет к ним с русской женой, да еще старше его на несколько лет, да еще с ребенком. Теперь эти мысли его не посещали. Признаться, он почти не вспоминал Татьяну, когда покидал дом на Большой Пушкарской. Все его существо занимали дела. Безоглядно, как наркомана, озабоченного только наркотиками. Вероятно, он такой человек, если страсть, то одна — или к женщинам, или к делам. Конечно, глупо. Наоборот, страсть к женщинам обостряет страсть к делам, хочется в ее глазах предстать более удачливым, а у него — наоборот. Ему на это ровным счетом начхать, страсть к делам вмещала всю остальную жизнь. Возможно, в дальнейшем, когда он насытится этой страстью, когда она станет привычной, как пресная вода, он вернется к другим прелестям жизни… Или просто Татьяна ему надоела? Что в ней особенного? Баба как баба. И в постели так же привычна, словно одеяло или подушка. А может быть, его больше заботят отношения… Рафаила с Ингой, чем свои отношения с Татьяной? Рафаил и не рассказывает, чем закончилась встреча с этим стукачком Сулейманом. Судя по присланным в подарок папиросам «Беломор» и возвращенному долгу, встреча окончилась мирно. И даже дружелюбно. Но не может быть, чтобы Рафаил не довел дело до конца, как задумал. Хотелось бы повидать эту Ингу…

Чингиз отодвинул учебник, встал и вышел в коридор. Извилистый, в три поворота, коридор был уставлен всяким добром — велосипеды, лыжи, какие-то трубы, чемоданы у дверей, выставленные туфли, коробки с тряпьем, на гвоздях висела одежда, головные уборы…

Кухня торцом замыкала коридор. Просторная, с газовыми плитами вдоль стен, шкафчиками, полками с посудой, табуретами у каждого столика… Посреди кухни, опустив голые ноги в таз с водой, сидел сосед Федоров и перевязывал колено бинтом. Второе колено, буро-синее от спекшейся крови, выпятило утлые свои кости, обтянутые серой кожей, в ожидании очереди на перевязку. На полу стояла бутыль с какой-то жидкостью. Рядом валялась алюминиевая столовая ложка.

Чингиз подошел к плите. Поднял крышку сковороды. Крупная котлета лениво расположилась в обрамлении розовых картофельных пятачков, нарезанных, как любил Чингиз, кружочками. Чингиз взял с полки спички, чиркнул и поднес к конфорке. Под решеткой плиты расцвела голубая ромашка веселого огонька…

— Как дела, Федоров? — проговорил Чингиз.

— Хреново.

— А что так?

— Хреново. Помереть хочу, не знаю как.

— Поживи еще. — Чингиз передвинул сковороду и пошуровал ножом, разгоняя картошку по дну.

— Разве это жизнь? — Федоров отмерил из бутылки столовую ложку снадобья и, полив колено, принялся размазывать донышком ложки, морщась от боли. — В поликлинике был, не принимают, падлы, говорят, вначале проспись.

— Помереть хочешь, а сам в поликлинику бегаешь? Федоров помолчал: действительно, неувязочка происходит. Положил ложку и принялся хлопотать с бинтом…

— Слушай, скажи честно. А то я ночами не сплю, все думаю. — Федоров оставил бинт и смотрел на Чингиза васильковыми детскими глазами. — Скажешь? Только честно.