Илья Штемлер – Коммерсанты (страница 45)
— Скажу, — беззаботно ответил Чингиз.
— Это ты тогда пальнул из пистоля в Пашку, Танькиного мужа в отставке, ты? Только честно, между нами.
— Ну… я.
— Во! Так я и знал. А то все «на улице, на улице»… Будто я совсем уже… А в меня сможешь пальнуть? Незаметно так, когда я в крутом подпитии пребываю. Незаметно. А я тебе комнату завещаю, со всем барахлом.
— Маловато.
— Ну… часы еще отдам, что в прихожей стоят. Антикварные. Винтеровские. Сам собирал, ремонтировал. Я ведь таким мастером был, на весь Питер. В Бурэ работал, на Невском.
— Так ты же часы продал соседям.
— Ну и что? Пусть мне на тот свет жалобы шлют, — Федоров засмеялся, щеря несколько желтых зубов из-под плоских белесых губ, немногое, что у него осталось от этой его окаянной жизни.
— Нет. Не согласен, — Чингиз еще раз перемешал картошку, перевернул котлету.
— Почему?
— Поживи еще, посмотри.
— На что смотреть? Ничего нет вокруг, одни подлецы, — и, помолчав, проговорил: — Не пульнешь — заложу. Скажу, пистоль хранишь.
Чингиз обернулся, посмотрел в детские глаза алкаша.
— Ну и… хорек ты, Федоров.
— Хорек не хорек, а заложу. Один у тебя выход — пульнуть в меня.
— Ладно. Согласен. Когда тебя устраивает?
— Да хоть сейчас, — оживился Федоров. — Чтобы второе колено, сучье, не перевязывать.
— Так ты трезвый.
— Ну, трезвый, — согласился Федоров и хитро подмигнул: — А я вот эту бутылку выпью. Уже пробовал на язык, вроде на спирту замешана, — он поднял бутылку с зельем и встряхнул. — Мне много не надо, я от ложки могу окосеть. А?
Чингиз набрал в чайник воду и зажег вторую конфорку.
— Нет, не пойдет, — сказал он. — Ты и завещание не составил. Хочешь, чтобы я тебя на халяву пульнул?
— Какая халява, какая халява! — Федоров дернулся на табурете и, завалив таз, пролил воду на пол. — Вот… Из-за тебя. Теперь соседи начнут мне счет выставлять к оплате, едри их в сосиску. Хорошо, Танька ушла, самая горластая. И дочка ее, гнида, все норовит меня опозорить, маленькая, а вся в мать.
Чингиз хотел осадить сплетника, но удержался. Не потому, что глупо заводиться с алкашом, а просто чувствовал в себе равнодушие ко всему, что его окружало здесь, на этой кухне, в коммуналке по улице Большая Пушкарская. Что ему этот Федоров, эта квартира, эти сплетни… эта Татьяна?!
— Беги от нее, беги. Я тебе добра желаю, — пыхтел Федоров, выжимая подмокшую марлю. — У меня в Бурэ работал мастер, богатейший мужик. Дочка у него, вот такая жопа, — Федоров развел руки. — И без детей. Могу познакомить. Услуга!
— Вот за эту услугу я, пожалуй, в тебя и пульну при случае. Так на так. Будем квиты, как говорил мой приятель в армии, украинец.
Чингиз погасил обе конфорки. В комнате он собрал книги, сложил их в кейс, надел новый серо-голубой костюм, пальто. Вытащил из розетки шнур от телевизора, погасил свет. Вышел в коридор, захлопнул дверь, наклонился и сунул ключ под перевернутый детский горшок.
Озябший троллейбус, спотыкаясь на остановках, нес Чингиза по Большой Пушкарской, переполз со своей ношей мост Строителей, бывший Биржевой, обогнул стрелку Васильевского острова, перевалил Дворцовый мост, миновал Дворцовую площадь, громыхал контактными перемычками, свернул на Невский проспект, перевел дух и понесся к заветной остановке у Казанского собора. Здесь он выпустил Чингиза и, довольный своей работой, понесся дальше, поводя усами-штангами…
Ветер жуликовато шнырял по пустым аллейкам сквера, легкомысленно путаясь в колоннах собора с липкими мокрыми снежинками. Иногда, при сильном порыве, ветер швырял снежинки в свидетелей своего распутства — славных полководцев Барклая-де-Толли и Кутузова, но те, отвернувшись, не обращали внимания на его проделки.
При небольшом подпитии или просто в хорошем настроении Чингиз здоровался с полководцами. И сейчас у него было вполне хорошее настроение. Отсалютовав генералам, он втянул голову в плечи и заспешил в общагу…
Дежурная бабка, как обычно, вязала свой бесконечный чулок, не обращая никакого внимания на тех, кто приходил-выходил. Елозила себе спицами, точно за ней гнались.
Чингиз поднялся на пятый этаж. В коридоре было непривычно тихо, чувствовалось приближение сессии, и к тому же сегодня по телику хоккей… У окна, за которым начинался «изолятор», стоял мужчина в плаще и шляпе. К ногам мужчины жался небольшой чемоданчик. Заметив Чингиза, мужчина подхватил чемоданчик и двинулся навстречу расхристанной танцующей походкой, подтягивая подошвы.
— Не узнаешь, бля?! — проговорил мужчина, как-то по-особенному растягивая фразу. — А если я сыму? Гоп! — Он сдернул
Что-то было знакомое в этой худой физиономии с круглыми птичьими глазами и длинноватым носом, перебитым на горбу.
— Тебе опять паспорт показать? — В голосе мужчины прозвучала обида. — Пожалуйста. Могу. Не жалко, — он полез во внутренний карман плаща. — Когда нужен был лес из Тюмени, так признавал…
— Целлулоидов, что ли? — осенило Чингиза.
— Ну?! Он самый, — обрадовался мужчина. — Вася Целлулоидов, бля. Собственной персоной.
— Что ж ты тут делаешь, на этаже? Заблудился, что ли?
— Заблудился. Целлулоидов и на луне не заблудится. Тебя искал, бляха. Телефон общаги сохранился, если в свою книжку внес — считай, как в швейцарском банке, навсегда. Ну! Словом, забросили меня к тебе умные ребята с поручением. Говорят, лети, Целлулоидов, вези предложение, а то у нас пока крепких связей нет с башковитыми людьми, материковыми, а ты вес имеешь — во, мотоциклы для всего поселка раздобыл. Не с пустяками я к тебе прилетел, Чингиз Батькович… Только ты меня ночевать к себе пусти, без крыши я оказался, пока ждал тебя. А завтра я обратно.
Да, наверняка не по пустякам свалился сюда этот Вася Целлулоидов из своей тайги. Еще тогда, на почте, отбивая телеграмму в Тюмень, Чингиз удивился хватке этого полууголовного типа, одна записная книжка с телефонами о многом говорила…
— Прошу, Целлулоидов, — гостеприимно проговорил Чингиз, направляя за плечи гостя к своей комнате. — И ночлег обеспечу, и чаем напою…
— Ну, этого чая у меня навалом с собой. Не обижу, — Целлулоидов тряхнул чемоданчик.
В ответ раздался короткий и четкий стеклянный звон.
СВОБОДНЫЙ ПОЛЕТ — 1990 ГОДА
ПОЧЕТНЫЙ АКЦИОНЕР
Почетный акционер «Кроны» рыжий спаниель Тиша шнырял вдоль коридора, приветствуя задранной задней лапкой холмик еще не убранного строительного мусора. Тиша хоть и слыл воспитанной собакой, но нежно-салатовая окраска стен коридора, зеленые батареи отопления и аквамариновые плинтуса вводили в искушение, пробуждая в Тише «инстинкт Михайловского сада», где обычно Тиша вольготно справлял нужду.
В звание почетного акционера Тишу возвели торжественно, с вручением медали и колбаски в качестве премии. Именно Тиша одарил генерального директора «Кроны» Феликса Евгеньевича Чернова личным кабинетом. Дело обстояло так. Оставленный своим озабоченным хозяином Толиком Збарским на произвол судьбы Тиша бегал среди рабочих, что доводили до ума полуподвальное помещение на улице Гоголя. У стены, которая на плане граничила с внутренним двором, Тиша проявлял беспокойство, скулил и лаял, виновато глядя на работяг. «Может, пес вынюхал клад, — всерьез переговаривались между собой рабочие, — с чего это ему бузить у той стены?» Дом старинной кладки, купеческий. Владелец сдавал меблированные комнаты господам состоятельным. Может, кто и упрятал добро! Так что шанс был… Разворошили сложенные у стены доски и обнаружили в известковой мазне некоторую разницу в цвете. Вроде бы вся стена, как и положено быть забытой подвальной стене, — грязно-серая, в подтеках, заусенцах и трещинах, и вдруг широкое пятно пожелтее и глаже. Ткнули ломом — раз-другой, штукатурка обвалилась, а под ней — замурованная дверь. Вскрыли. Дверь прятала довольно просторное помещение, заваленное истлевшими плакатами, призывами, лозунгами, портретами членов Политбюро во главе с отцом всех народов до 1953 года. А также гипсовыми изображениями самого папаши, бурые тома его биографии и всякой лабудой времени, когда водка стоила три рубля пятнадцать копеек, о чем вспомнил один из работяг, человек хоть и в летах, но на такой продукт память имел цепкую. Правда, ему возразили другие аналитики, дескать, не могла водка стоить таких денег, если учесть, что Хрущев в 1961 году низвел рубль до десяти копеек! Тогда что ж, водка, выходит, стоила тридцать копеек?! Да быть этого не может, поди, не царские времена! Свара поднялась громкая. Дело дошло чуть ли не до рукоприкладства. Кто-то сгоряча наступил Тише на лапу, и визг собачки всех облагоразумил…
Открытие спаниеля Тиши позволило решить три проблемы: места дислокаций генерального директора, секретаря генерального — Зинаиды — и, если не жалиться, выделить закуток заместителю генерального по общим вопросам — Забелину Виталию Андроновичу, личности любопытной, некогда служившему в морском пароходстве инженером по снабжению, должности, вызывающей недоумение у знатоков. Забелин знал многие «входы и выходы» в лабиринте административно-общественной жизни города. К знакомству с Забелиным Феликса подвел Платов, райкомовский чин.