Илья Штемлер – Коммерсанты (страница 43)

— Не имеет значения, — отозвался посетитель. — Выполняй уговор, Петр Игнатыч, я уже отогрелся.

— Ты бы маску-то снял, неудобно как-то, — пьяный кураж колобродил в голове Балашова. Не удержался и добавил: — Не цирк тут, не маскарад.

— Какую маску?

— На морде. Или у тебя вывеска такая? Что, у Ангела других бойцов нет? Куда подевались его орлы? Или гэпэу их перехватило?

— Какое гепеу, дед?! — Незнакомец явно нервничал.

Инструкция была предельно проста — являешься по адресу, берешь конверт и уходишь.

— Будет болтать, Петр Игнатович. Выполняй договор!

— А где гарантии, что ты от Ангела? Деньги-то серьезные.

Незнакомец потеребил куцую бородку — довод логичный, к тому же предусмотрен инструкцией — Ангел звонил в контору, хотел предупредить, ему сказали, что Балашов на обеде…

Посетитель поднялся с кушетки, подошел к телефону и прижал ладонью рычаг. Ашот с удивлением посмотрел на посетителя, перевел возмущенный взгляд на хозяина — что за наглость? Он разговаривает с клиентом, еле дозвонился до порта…

— Кончай болтать, Карапет, — развязно проговорил посетитель и вьщернул из рук Ашота трубку. Дождался зумера и, прикрывая аппарат спиной, набрал номер.

— Краюхин это, Егор, — проговорил он в трубку. — Надо личность мою идентифицировать, — козырнул Краюхин профессиональным милицейским словцом, передал трубку Балашову и надменно поджал пухлую нижнюю губу, вздутую от рубца.

Давно Егор Краюхин не чувствовал себя персоной с серьезным заданием. Пожалуй, с тех пор, как ушел из милиции в вытрезвитель, соблазнившись халявой. А ему нравилось ощущать себя персоной, имеющей задание. Это главное, что прельстило его в предложении Ангела. Поначалу Егор покочевряжился. А что кочевряжиться, когда Ангел к стене его припер, говорит, не знал, что стал гонцом, так знай — лахудру твою, Веронику, зарядили ребята на перевоз маковой соломки и наркоты. И ты, стало быть, повязан, никуда не денешься, тем более ты мент, как ни крути, значит, дважды виноват. Но не кручинься, все путем. У нас группа небольшая, но крепкая, правда, одни костоломы, а нужен солидный человек, для деликатных поручений. Тем более с милицейским прошлым. Если что и дельных людей, старых своих дружков по службе, вербанешь. И оружие знаешь, и всякие милицейские секреты. Ничего, что выше сержанта не поднялся, даже хорошо, что выше сержанта не поднялся — меньше гонору, больше толку…

Ангел порешил направить Егора получить должок с маклерской конторы. Егор уже побывал вчера на объекте, в кафе у Политехнического института, прошел крещение. Именно там, в кафе, при виде волнения бармена Краюхин и почувствовал свою удачу, почувствовал, как в нем поднимается злое довольство собой, ощутил себя персоной, имеющей задание. Он тогда без всякого разрешения, на глазах бармена, налил себе бокал какой-то фиговины, да еще обронил нагловато: «Что ж ты, сука, законов не соблюдаешь, торгуешь спиртным, когда вся страна на трезвый путь становится по приказу Горбачева? Или тебе наш Генеральный не указ?!» Бармен и не пикнул, перебздел, клоп пивной. Не выставлялся, jchk этот толстяк Балашов. Но ничего, Краюхин не таких перемалывал в вытрезвителе. А то, что Балашов поддавши, Егор смекнул сразу, по шагам, сказывалась практика.

Как алкаши ни хитрят, ни выеживаются, Краюхина не проведешь…

Краюхин снисходительно поглядывал на Балашова круглыми безресничными глазами, пережидая, когда этот закончит переговоры.

— Что ж ты в игры играешь, — бухтел Балашов в трубку. — Прошлый раз приходил порученец, так сразу было ясно, что за персона. А этот? В какой канаве ты его подобрал?! — Балашов бросил трубку на аппарат и сцепил толстые пальцы рук. Лицо его забурело, налилось тяжестью.

— Кончай кино, Петр Игнатыч, гони должок и гуляй месяц, — Краюхин поднял телефонный аппарат, перенес на стол, за которым сидел Ашот, и проговорил с улыбкой: — Звони, Карапет.

— Я не Карапет, я Ашот, — произнес Ашот. — Ашот Савунц.

— Ты Карапет, — Краюхин повернулся спиной.

— Я — Ашот, — голос маклера деревенел.

— Ты — Карапет. И будешь Карапетом, — Краюхин застегивал пуговицы малахая. — И дети твои будут Карапетами, — он еще что-то хотел добавить, но не успел.

Маленький Ашот вскочил с места, словно катапультировал. Подпрыгнул и сильным ударом сбил шапку с башки Краюхина. Шапка серым ядром скользнула по столу Балашова, сметая бумаги, подставку для карандашей, какие-то листы. Все это с шорохом и стуком попадало на пол. Краюхин в изумлении обернулся. Яростные черные глаза горели перед блеклыми гляделками Краюхина, один из которых, казалось, предусмотрительно спрягался в фиолетовую щель.

— Ты что, ты что?! — испуганно бормотнул Краюхин и оттолкнул от себя маленького человечка.

Ашот, отпрянув, успел поддать Краюхина кулаком в живот. Краюхин чуть согнулся и стоял, дрожа, не зная, куда садануть юлой вертящегося вокруг него маклера.

— Ты чего, ты чего?! — продолжал выкрикивать Краюхин и наконец, выбрав момент, пнул ногой Ашота, профессионально, по-милицейски, в низ живота.

Ашот взвыл, прижал ладони к паху и закатил глаза. Балашов вылез из-за стола, подошел сзади к Краюхину, обхватил его тяжелыми руками и, притянув к своему объемистому брюху брыкающегося порученца, неудержимо, точно бульдозер, мелкими и быстрыми шажками попёр его к выходной двери, плечом распахнул обе половинки и вышвырнул Краюхина на площадку, успев напоследок еще поддать коленом, отчего бедняга ухнул куда-то в темнеющую горловину лестницы. «А деньги?!» — успел проорать Краюхин.

— Хрен вам в ухо! — поставил точку Балашов.

Племянница Катя подскочила к двери и метнула на площадку шапку с черными тесемками, захлопнула дверь и щелкнула замком.

Ашот сидел в углу кушетки и тихонечко подвывал, растирая промежность. Балашов сел рядом, тронул ладонью колено маленького маклера.

— Ашот, Ашот… Почему обиделся? Ну, Карапет, подумаешь. У меня в армии был лейтенант, его звали Карапет, что особенного?

— Я Ашот, я Ашот, — пыхтел маклер, продолжая массаж.

— Ладно, Ашот так Ашот, — согласился Балашов. — Теперь, по крайней мере, я знаю, как выглядит твоя задница, — и, отдуваясь, тяжело поднялся с неудобной кушетки. Прихватил со стола телефонный аппарат.

Вернулся к себе, немного посидел в неподвижности, придвинул телефон, достал записную книжку, перелистал…

— Что-то не найду, — процедил Балашов. — Катерина, где номер Чингиза Джасоева?

— В общежитии?

— Нет… Он еще оставлял какой-то Татьяны… Вот, нашел! — и, считывая со страницы блокнота цифры, Балашов принялся медленно накручивать диск, словно раздумывая — звонить, нет?

Телефонная трубка хранила тепло Татьяниной ладони. Еще бы! Татьяна сжимала трубку не менее получаса. И едва закончился разговор, как телефон вновь затрендел. Татьяна подняла трубку, выслушала и молча протянула Чингизу.

— Алло, — Чингиз прижал плечом трубку. — Петр Игнатович?! Я ждал вашего звонка. Согласны? Завтра я постараюсь уладить формальности в нотариальной конторе у Фрунзенского метро… Да, да, я вас хорошо слышу. — Чингиз выбил из пачки «беломорину», прикурил и, сдвинув удобней низкую скамеечку на кривых узорных ножках, присел. Он слушал, изредка вставляя короткие, ничего не значащие слова-отметины, знак того, что слушает внимательно, не дремлет.

Татьяна входила-выходила из комнаты, занимала себя какими-то пустяковыми заботами: то чайником, то кастрюлей, то тряпкой, то еще чем-то. Чингиз натыкался на нее взглядом случайно, поглощенный телефонным разговором. Прихватив банное полотенце, мешочек с мылом и шампунем, Татьяна покинула комнату, с силой хлопнув дверью. «Что она злится?» — спросил сам себя Чингиз, продолжая слушать Петра Игнатовича… В конце разговора он еще раз подтвердил, что приглашает Балашова на работу в «Крону-Куртаж», и попросил передать Ашоту, что завтра с утра оформит документы на сделку с вином и обрезными досками.

Чингиз оставил телефонную трубку и вновь разжег потухшую папиросу. Люстра перевернутой елкой отдавала просторной комнате яркие к ночи огни своих шести ламп. Свет проникал повсюду, как воздух, казалось, свет пронзал даже ковер, за которым пряталась дырка от пули, пущенной в устрашение бывшего мужа Татьяны. Чингиз выменял пистолет в части, где когда-то служил, у знакомого сверхсрочника на джинсы и ношеные кроссовки. Тогда же он увез из Кингисеппа полевой бинокль и еще кое-какую военную мелочевку, с чего, и началась его фарцовая мутня. А мог бы увести танк или пушку, жаль, не было на них охотников, пристрелки на просторах страны тогда только начинались и ничего, кроме испуганного недоумения, не вызывали. Это сейчас, в конце 1989 года, можно было бы подумать о перепродаже оружия в расчете на нестыдный профит. Все чаще и чаще Чингиза занимала мысль, что нет преград для серьезного и богатого бизнеса. Что кажется на первый взгляд несбыточным и наивным, на поверку оказывалось не таким уж и несбыточным и наивным — надо только не терять уверенность и не бояться молвы, меньше задаваться мыслью, что думают окружающие. Они всегда — по мере твоего успеха — будут думать о тебе брезгливо вслух и со жгучей завистью про себя, такое уж человеческое гнильцо. Не надо их дразнить своим благополучием, кроме коротких минут утоления собственного тщеславия, никакого толку не будет. Вот и сегодня, при встрече с этим Мишей… Конечно, Миша сукин сын, но все можно было проделать тоньше, умнее. И Ашоту надо было оставить больший процент. Конечно, обратного хода нет, самое опасное выглядеть в бизнесе сентиментальным, но впредь надо думать. А главное — пожалуй, самое главное — не бросать слов на ветер, не болтать впустую. Мысль Чингиза вновь откатилась к хитрецам из «Катрана», к генеральному директору Женьке Нефедову. Наказать этих прощелыг примитивным мордобоем неинтересно, только что потешишь самолюбие. Надо наказание провернуть с пользой для «Кроны», а лучше с пользой для «Кроны-Куртаж», если Феликс согласится передать решение конфликта ему, Чингизу…