Илья Рясной – Кавказ в огне (страница 7)
Останки убийцы собрали в сумки и закопали около дома. Это увидели соседи. А дальше – уголовное дело, арест. Младший брат впал в реактивное состояние и для контакта был недоступен. А Великий Хирург чинно выступал перед гостями Сербского.
- Неувязочка получается, - подал голос один из курсантов. – Ведь хирург – это гуманная профессия.
Великий Хирург посмотрел на него таким пристально-изучающим взглядом, что тому стало не по себе, и холодно произнес:
- Это у вас непрофессиональное мнение…
Наглядно стало понятно, что этот вывернутый наизнанку параллельный мир не только существует рядом, но и готов вторгнуться в обыденность самым жестоким образом…
Дневники другого великого – на этот раз Великого Убийцы. Тетрадные листки, каждый из которых был помечен фирменным логотипом автора записок – могильный холмик с крестиком. Из написанного усматривалось, что суть каждого человека – это светящийся фосфор. После смерти фосфор вылетает из могилы, ищет жертву, вселяется в нового носителя и заставляет его совершать разные дурные поступки - и убивать, убивать, убивать.
Молодой парень, угрюмый, не такой говорливый, как Великий Хирург, стоял перед курсантами, понурившись. Исполняя повеления фосфора, он зарезал сожителя своей матери – надо сказать, тот, алкоголик и буян, этого заслужил сполна. Но на этом успехе Великий Убийца останавливаться не собирался.
Профессор Кондратьев встал напротив него и, покачиваясь на каблуках, спросил:
- А вот представьте, вы Бог. В какую сторону вы изменили бы мир – в лучшую или худшую?
Испытуемый даже удивился подобному наивному вопросу и хмыкнул:
- Ну, конечно, в худшую!
Еще один психбольной приехал в Москву убивать всех людей в черных очках. Они какие-то потусторонние враги человеческого племени. И приходят за людьми, чтобы из забрать. Нужно их зачистить. Его вовремя взяли – не успел никого прибить.
Обычно курсанты не прочь были прогулять занятия. Но лекции по судебной психиатрии старались не пропускать никогда. В них было что-то завораживающее. Будто шествуешь по кромке между мирами.
В Институте судебной психиатрии имени Сербского алчущим знаний молодым юристам показывали шизофреников, психопатов. Учили различать и их самих, и их мотивы.
- Самые страшные люди – это эпилептики, - утверждал Кондратьев. – Они упрямы, увидев цель, прут на нее, не обращая внимания на страдания других людей. Как государственные деятели они достигают много. Петр Первый, с эпилептическим напором рубивший окно в Европу. Юлий Цезарь. Это болезнь властителей. И эпилептиков отличает крайняя жестокость. Сейчас покажем вам одного из них.
Санитары ввели в аудиторию и усадили на табуретку невысокого полноватого лысенького мужчину в коричневой пижаме, такого милого и уютного, чем-то похожего на Чебурашку. На его губах светилась извиняющаяся добрая улыбка. И глаза тоже такие добренькие.
- Ну, расскажите, Виталий Семенович, как же вы у нас оказались, - попросил Кондратьев.
И Семеныч начал рассказ. Голос у него был мягкий, и речь как у диктора передачи «В гостях у сказки» – в некотором царстве, некотором государстве.
- Да случайно попал сюда. Захожу я домой, в подъезд. Вижу Мария Ильинична идет, хороша-а-ая женщина, соседка моя. Я ей говорю – Марья Ильинична, заходите в лифт. Я вас жду. Ну, она к лифту подходит с сумкой. Руку на ребро лифта положила. Я гляжу, а там пальчики. Ну…
Вдруг его лицо исказилось в безумной гримасе, и Чебурашка превратился в бешенную гориллу. Он подпрыгнул на табуретке и диким голосом заорал:
- Я ударил ее!!! Ударил! Ударил!
Он с размаху захлопнул дверцу лифта - тогда еще было полно лифтов с распашными дверьми, и переломал ей четыре пальца. За что и был препровожден сначала в СИЗО, а потом в Сербского.
На этих лекциях курсанты узнавали массу интересных вещей. Что количество правонарушителей у психбольных и у психздоровых примерно одинаково. И что агрессивное поведение зависит не столько от болезни, сколько от того, кем был воспитан человек - сволочь и садист он по рождению и воспитанию или приличный человек.
- От болезни никто не застрахован, - говорил Кондратьев. – Поэтому к психбольным нужно относиться гуманно, тактично.
С тактом у него, правда, были недоработки. Вон, девчонка вместе с подельником, которого она ласково именовала Маугли, занималась квартирными кражами. В СИЗО потребовала себе бумагу и карандаши. И стала одержимо рисовать. Притом рисовала исключительно глаза. Глаз, смотрящий откуда-то издалека. Глаз летящий. Глаз в виде стрелы. Нарисовано неплохо, но что-то в рисунках было жуткое.
- В камере я поняла, что мое главное призвание – рисовать глаза, - мечтательно произнесла она.
- Ну и рисовала бы глаза! – рыкнул профессор. – Чего по хатам было шарить?!
В общем, с гуманизмом у него самого было как-то не совсем ладно, но при его профессии это простительно. Да и вообще, глядя на то, что творят вошедшие в раж психи, жалеть их мало у кого получается, хотя все и понимают, что они не виноваты.
Говорил профессор и о том, что по статистике где-то три процента населения Земли психически нездоровы.
- К сожалению, и среди вас должны быть такие, - он обводил при этом внимательным взором зал, и всегда останавливался на одном курсанте, который от этого тяжелого взгляда сжимался, а потом вообще под любыми предлогами стал избегать лекций.
Лет через пятнадцать, будучи уже заместителем военного прокурора, этот человек загремит в психиатрическую больницу. Удивительно, как его вычислил из сотни курсантов Кондратьев.
Наглядно было продемонстрировано то, что одержимой сверхценной идеей псих всегда убедит в своей правоте нормального человека.
Перед ними стоял деловой, активный парень с очень хорошо поставленной лекторской речью. Это был студент последнего курса биофака МГУ. Изобретатель эликсира молодости. Эликсир-то он изобрел, но для его изготовления нужно было четыре тысячи рублей. За ними энтузиаст и полез в упакованную квартиру.
Общение с ним превратилось в длинную лекцию. Курсанты такие слова впервые слышали – мембраны, анионы, какие-то формулы.
Когда его увели, один из юристов сказал:
- А может дать ему эти деньги. И изобретет он свой эликсир,
- Не изобретет, - отрезал Кондратьев. – Их бред непродуктивен.
Но сила убеждения у психов потрясала. Еще тогда, на лекциях, Шершнев по этой их бешенной внутренней убежденности научился распознавать скорбных разумом. Они обычно очень серьезны и целеустремлены, у них нет самоиронии. И они потрясающе умеют заводить массы. Поэтому в смутные времена они успешно лезут в политику, кидают на митингах толпы на баррикады.
- На Западе нас упрекают, что мы держим в больницах диссидентов, - вздыхал Кондратьев. – Что даем им неверные диагнозы. Но я вас заверяю – они такие и есть, психически больные люди, подлежащие изоляции.
Любимым занятием профессора было препарировать всяких исторических деятелей, классиков литературы.
- Ну, посмотрите, вон, Серебряный век – половина поэтов страдали психическими заболеваниями. Оскал бокала – звучит красиво. Но это типичные формальные ассоциации, лишенные какого-то содержания. Это свойственно психбольным.
Легко он ставил диагнозы светочам культуры. Пушкин – маниакально-депрессивный психоз, и Болдинская осень – маниакальная фаза. Есенин – белая горячка. Блок – наркотическая зависимость. И по исследованиям американцев две трети поэтов психически больны, четверть нуждается в немедленной госпитализации – речь идет о хороших поэтах. Достоевский эпилептик - такой вязкий литературный стиль и застревание на подробностях для них типично.
У шизофреников порой проявляются неожиданные способности к точным наукам и комбинаторике. Кондратьев говорил, что консультировал одного чемпиона мира по шахматам – фамилию, понятно, утаил. Так тот считал, что самые умные существа на Земле – это крысы. Возил с собой везде клетку с крысами и перед ответственными матчами откусывал одной из них голову.
Не оставлял профессор без внимания и современную советскую эстраду. Выходило, что нормальных там не шибко много, особенно из модных.
Бред сутяжничества. В палате института Сербского сидел профессиональный сутяжник. Чтобы не было приступов, ему выделили печатную машинку и бумагу. Каждый день он писал в среднем семьдесят страниц жалоб в разные органы. При этом никогда не путал названия, руководителей. Все письма были написаны отличным бюрократическим языком с системой убедительных доводов. Вечером плоды его творчества забирал санитар. А утром все начиналось снова.
Бред толкования. Больные им очень убедительны. Перед очами курсантов возник затюканный мужчина рабоче-крестьянского вида. Он просто задолбал весь КГБ письмами о том, что его соседка шпионит на ЦРУ. На вопросы отвечал сначала скованно, но потом раззадорился:
- К ней приходят разные люди. Она все время оглядывается. Проверяется. Нечисто дело!
Его доводы выстраивались в такую крепкую и логичную цепочку, что хотелось тут же поднять опергруппу на захват продавшейся буржуям соседки. При бреде толкования сознание вычленяет из потока обыденных фактов именно те, которые могут подтвердить бред, и толкует в нужную сторону. И так справно все получается.
Некоторые психи ничего не толкуют, не пишут. Они в задумчивости. Институте Сербского прописался человек-птица. Никого не тревожил, просто целыми сутками сидел на спинке кровати в позе сокола, вцепившись в металлическую трубу пальцами рук и ног. И курлыкал. Правда, во время обеда и на сон слезал.