Илья Рясной – Кавказ в огне (страница 6)
Но за «переводами» юристам было не угнаться. Те во время заграничных практик накупят таких «дипломатов», которых в России и не видывали – с отливом, роскошными замками. Это было как бы обозначение – кто есть кто. Юристы завидовали. Но без злобы.
Еще один заскок был – но это уже на пятом курсе. Институт был выше по статусу, чем обычное высшее военное училище, давал академическое образование, и выпускников страшно бесило, что они получали значки об окончании ВУЗа в виде синих «поплавков». По статусу вполне имели право цеплять на китель белые академические «поплавки», но их никто не выдавал. И перед выпуском прапорщики развернули широкую торговлю белыми значками. Стоили те десятку. Пришлось раскошеливаться. Но зато в войска уехали не какие-то там синие поплавковые «дубы», а «академики».
Кстати, на местах эта пыль в глаза действовала. Не раз Шершнев потом слышал: «такой молодой, а уже академию закончил». Потому что поступление в Академию было мечта для строевого офицера, а тут лейтенант – и уже оттуда. Завидно же!
Ах, эта показуха. Слаб человек, тянет его к дешевым эффектам…
Глава 6
На четвертом курсе курсантам объявили, что они теперь взрослые люди. Осталась за спиной казарма, состоялся переезд в общагу - многоэтажное здание на территории института, где были комнаты на два-четыре человека и один санузел на две комнаты. Ну, роскошь же просто нереальная.
Переводчики общежитие давным-давно прозвали «Хилтоном». Еще более приятным выглядело то, что курсантам, кто еще недавно иногда по полгода без увольнительных сидел и столицы не видел, разрешили ночевать в городе. В девять, после самоподготовки, уезжаешь. И приезжаешь к восьми утра. Ну, шикарно же. На метро покатаешься, где люди ходят не только в военной форме. Себя покажешь, такого красивого.
Правда, счастье это было москвичам. И еще женатиками.
На третьем курсе все начали стремительно жениться, обрастать тещами и детьми. И даже появился женсовет – при нем курсанты собрались юркие, настырные, все время требовали какие-то преференции, чем раздражали всех. Курсант, ответственный за работу этого комитета, отличался завидным энтузиазмом и бестолковой энергией, жить никому спокойно не давал, все права качал, за что его так и прозвали - «самый женатый человек на курсе».
Была одна заковырка. Домой не отпускали двоечников и залетчиков. То есть схватил пару, не пробежал лыжню на время – гуд бай, родной дом. Сиди в «Хилтоне». А так как у Шершнева постоянно что-то там не срасталось, то он нередко зависал безвылазно за фигурным чугунным забором.
Через некоторое время такой жизни становится вообще все равно, что там на воле происходит. Ну, не отпустили в воскресенье в «увал», сидишь, лопаешь за весь курс масло, яйца, на новое кино в клуб сходишь – лепота.
Глава 7
Комсомольцы-активисты. Это была отдельная каста. По традиции лучше всего распределялись по окончании института именно они, ну, еще иногда отличники. Дети хороших родителей были вне этой суеты, у них все всегда было просто прекрасно и расписано на многие годы вперед.
В руководящие комсомольские органы пробирались начинающие карьеристы, которые готовы были выгрызать стальными зубами путь наверх, как горнопроходческая машина. При этом отодвигая подальше такие чувства, как товарищество, совестливость. Как ни круги, а это были не самые преданные делу коммунизма люди, а самые ушлые. И выплывали они наверх, часто портя жизнь окружающим, кого-то в чем-то изобличая и по-комсомольски карая.
На юрфаке внесудебные комсомольские расправы над неугодными не практиковались. Но все же пострадавший был – изгнали из комсомола и из института уже на четвертом курсе бедного Леву. Это был двухметровый толстенный детина с наивным улыбающимся лицом, профессиональный залетчик. Конечно, заскоки у него были – грешков накопил немало, и однажды на комсомольском собрании ему все припомнили, в том числе и прослушивание в комнате «Хилтона» на магнитофоне эмигрантских песен. Шершнев и еще пара человек голосовали против того, чтобы его жестоко покарать, но курсанты так завели друг друга, что вполне искренне избавились от «врага народа». Тогда Шершнев понял, что при желании даже самый терпимый коллектив можно накрутить на что угодно и науськать на кого угодно.
Были среди комсомольских номенклатурщиков профессиональные доносчики – это называлось у них принципиальностью. Курсантам, без пяти минут офицерам, по Москве запрещалось ходить в гражданской одежде. По уставу ты всегда должен быть в военной форме. Но помимо того, что обустраивать личные дела в таком виде не всегда удобно, а тут еще зверствовала комендатура.
Курсанты сами ходили в комендантские наряды по городу и прекрасно знали, что у офицера в патруле одна задача – записать как можно больше народу за нарушение формы одежды, иначе ему самому будет выговор за бездействие. Поэтому попадание на глаза патрулю означало, что тебя как столб осмотрят и обязательно докопаются. Запишут замечание, а потом из комендатуры в институт придет бумага с твоим именем – и сиди месяц без увольнений. А патрулей много было, чуть ли не на каждой станции метро. И не пройдешь мимо них никак.
Эти гонки с патрулями стали народным спортом. Наиболее отвязанные парни с ними просто дрались. Были такие молотобойцы, которые отбивались боксерскими ударами и перемахивали через забор института ласточкой. Интересно, но последствий это не имело, забор патрули предпочитали не пересекать, а оружия пристрелить нарушителя спокойствия у них не было – в Москве им выдавали только штык-ножи.
Понятно, при таких раскладах все курсанты в увольнениях переодевались в гражданку. Для этого в окрестных домах снимали квартиры – туда еще можно кого-нибудь привести из слабого пола, чайку попить. Скидывались на эти потаенные уголки несколько человек - получалось не так дорого. И вот перед распределением один правдоискатель из комсомольского комитета на комсомольском собрании института выступил и озвучил открытым текстом:
- Многие курсанты ходят по городу в гражданке.
И закатил глаза – мол, более ужасного в жизни ничего не видел. Выдержав паузу по Станиславскому, продолжил:
- И гражданку они хранят на съемных квартирах.
Заложил так заложил. После этого рейды организовали, чтобы эти самые «схроны» вычислить. И вся малина закончилась.
Такие псведопринципиальные комсомольцы и догробят через несколько лет Союз. Это была каста приспособленцев, лишенная твердой морали и чувства локтя, но умело держащая нос по ветру. Со временем они перекрасятся из комсомольцев в либералов и еще будут долго терзать народ уже под новыми лозунгами, типа «демократы всех стран объединяйтесь», «Америка с нами». Но до этого было еще далеко. Все казалось настолько прочным и плотно спаянным, что ни в какие социальные землетрясения не верилось...
Глава 8
У убийцы был такой вид, как будто это курсантов привели показать ему, а не наоборот. Он снисходительно кивнул, выражая согласие ответить на вопросы докучливой публики.
Это был четвертый курс. Юрфаковцев загружали в желтые «Пазики» с черными военными номерами, везли по московским улицам и выгружали на территории Института имени Сербского, скрытой за высоким глухим забором с колючей проволокой. По традиции именно там читали юристам со всей столицы лекции по судебной психиатрии.
И там перед курсантами открылся параллельный мир. Где живут внешне такие же люди, как и все, они улыбаются, говорят понятные слова, но что у них в голове – ни понять, ни предсказать невозможно.
Вел занятия блестящий лектор и видный психиатр профессор Кондратьев. Лекции он по традиции иллюстрировал демонстрацией испытуемых - их приводили в аудиторию, им задавали вопросы. В тот день была тема «шизофрения и возникающие в связи с этим сверхценные идеи».
Худощавый, в больничной пижаме, обритый наголо паренек с внимательными требовательными глазами был Великим Хирургом.
В Красногорске жила строгая мусульманская семья. Родители держали двоих сыновей в ежовых рукавицах. Результат налицо – старший получил золотую медаль и поступил в институт имени Патриса Лумумбы на медицинский факультет. Младшенький тоже шел уверенно к золотой медали.
На третьем курсе у старшего началась шизофрения - обрушилась сразу таким заковыристым бредом! Ему пришло в голову, что он Великий Хирург, и в этом его назначение. И он с охотой поведал курсантам, какие восхитительные выводы последовали из этого.
- Великий Хирург должен обладать великой волей. Я же должен был понять, обладаю ли я такой волей. Должен был испытать себя. А как испытать? Кровью. Убить обычного человека – для меня тут вообще никаких эмоций нет. Значит, надо отнять у себя что-то дорогое. Вот я и решил убить родителей.
Мало того, что решился он на это сам, так еще уговорил младшего брата, который находился под гнетом его авторитета. Дальше дело техники. На кухне гантелей по голове отцу и матери. Оба тела в ванную, в которой Хирург должен был найти еще одного подтверждение своей великой миссии – проверить, насколько профессионально он расчленит трупы. Хотя патологоанатомию ему еще не преподавали, судебные медики, которые потом осматривали останки, утверждали, что расчленены они со знанием дела и талантливо.