Илья Рясной – Кавказ в огне (страница 5)
Главного лектора по истории КПСС, судя по всему, готовили сперва на гипнотизера – так он мастерски усыплял аудиторию за каких-то пару минут. Особенно когда курсанты вставали в шесть утра и шагали через пол-Москвы строем в баню, лютой зимой, в холодрыгу. А потом первая лекция была по истории КПСС. Отключались все и сразу, но лектор был не злобный и лишь изредка призывал проснуться и внимать.
Самой большой головной болью была военная подготовка. Куча всяческих военных дисциплин – ОМП, тактика, бронетехника и вооружение, еще Бог знает что. Юристы все это сразу внутренне отвергали. «Это все дубовая кафедра, это нам не нужно, потому что мы элиты, мы юриспруденция, наш кумир не воинственный Наполеон, а мудрые Перикл и Хаммурапи с их законами». В этой позиции был максимализм мальчишек, одетых в военную форму, лишенных свободы передвижения, разлинованных уставами, но вместе с тем постигавших философию и смысл бытия в ракурсе юриспруденции. В общем-то, это было простое юношеское высокомерие.
Тактику учили все пять лет. И достаточно по-дурацки. Потому что обучали не как в военных училищах – максимум действия роты, батальона. Обучали действиям общевойсковых армий. В результате как командовать фронтом Шершнев по выпуску имел некоторое представление, а как водить БТР и командовать взводом – очень приблизительное, хотя при необходимости уж ротой выпускники обязаны были уметь руководить.
Забавные были занятия по военной топографии. Давали карту, ориентиры, и юристы группами шатались по подмосковным лесам и поселкам, выходя к цели. Оказалось, что это задача не такая уж легкая.
Военные дисциплины тоже преподавали уникумы. Преподаватель огневой подготовки полковник Шульга - за ним надо было записывать. Просто народный трибун, генератор афоризмов.
Он страшно любил выступать с речами перед личным составом, особенно в лагерях, где был старшим. Вот и брякнул то, что потом прилипло к юрфаку, как скотч к заднице:
- Эти юридические лица, которые ходят без строя.
Так курсанты Четвертого факультета стали «юридическими лицами», только без бухгалтерии и отдела кадров.
Огневая подготовка с ним – это длиннющие лекции, что патрон стоит как булка хлеба, а сколько мы хлеба, сволочи косорукие, сожрали без толку своей бесцельной стрельбой. Кулак у него был огромный, он складывал пальцы в кукиш и объяснял:
- Вот она, мушка-целик. Проводим мнительную прямую.
Курсовой офицер был из потомственной генеральской семьи, слушал «Битлов», был гламурный и тоже мечтал стать генералом. Во ВКИМО он перекантовывался перед карьерным взлетом. И на стрельбище ему Шульга орал на все округу:
- Старлей, быстро сюда!
- Вы почему на меня кричите? – возмущался курсовой. - Я все же офицер!
- Гавно ты, а не офицер!
Притом «гавно» произносилось со смаком и слышалось как «Хаф-фно» - с ударением на первый слог.
Отдельная песня - физо. В основном бег – бегали как лошади. Преподавателем был чемпион Олимпиады по марафону. Он мечтал сделать из своих подопечных марафонцев и прославился своей безжалостной методикой: «так, километр бежим, быстренько так. Теперь километр отдыхаем легким бегом. Потом километр с напряжением».
С беготней у Шершнева всегда было плоховато. Вот с гирями нормально – руки сильные. А с беготней на все дистанции, лыжами и метанием гранаты совсем швах. И его постоянно вместо увольнений в город оставляли тренироваться в субботу и воскресенье, загоняли в спортзал, где он любовался на институтских качков, тягающих блины, и каратистов, самозабвенно молотящих по груше.
Помимо учебы курсанты старались работать над собой и соответствовать понятиям «человек думающий, образованный». И командиры эти устремления разделяли. Например, вырваться в увольнение было затруднительно, но если ты брал пару билетов в театр, то тебя туда пускали группой без проблем. То же касалось и музеев.
В институте была хорошая библиотека, и курсанты читали и классику, и новомодные книги. И Стейнбека, и Фицджеральда, и Булгакова.
Модным был в ту пору Габриэль Маркес. «Осень патриарха». «История одной смерти, о которой знали заранее». Шершнев однажды попросил у библиотекарши выдать его. Он был в дефиците, постоянно на руках, так что нужно было его еще поймать.
- Тебе какой том? – сухо спросила библиотекарша.
- Несите все, - обрадовался Шершнев.
- Хватит дурака валять! – возмутилась библиотекарша. - Говори точно, какой том Карла Маркса нужен!
Зачитывали некоторые книги до дыр. Затевали дискуссии. Чуть ли не до мордобоя доходило в спорах, какой поэт описал метания серебряного века лучше. Притом это считалось как бы обязательным – быть культурным и широко образованным. Хотя тоже всякие курсанты попадались. Некоторые были явно не отягощены излишней культурой. Но запрос на интеллект имелся.
Постоянно в институт привозили лекторов, которые порой не стеснялись скользких политических тем. Политолог и международный журналист Бовин выдавал явно что-то не предусмотренное официальной идеологией, испытывая явные симпатии к Израилю и недолюбливая арабских друзей СССР.
Приглашали в клуб института артистов. Показывали фильмы. В общем, командование старалось воспитывать из курсантов разносторонних людей, за что Шершнев потом был сильно благодарен своей Альма Матер…
Глава 5
Если у тебя чего-то нет, скажи об этом прапорщику, насмеши его.
Материально невероятная элитарная престижность ВКИМО курсантами не ощущалась от слова никак. Сколько потом Шершнев ездил по войсковым частям, нигде не видел, чтобы кормили настолько скудно и скучно.
Располагались едоки в столовой по четыре человека за столом, столовые приборы из нержавейки, все внешне очень пристойно. А потом начиналась раздача пищи. На стол ставилась миска якобы с мясом, где в каком-то машинном масле плавали куски неопределенного происхождения, часто со щетиной. И бачки со свалявшейся в комья перловкой или макаронными рожками. Притом эти рожки были такие склизкие, что сосед Шершнева по столику обожал, перемешивая их вилкой, брезгливо восклицать:
- Опарыши!
Шрам у Шершнева на руке – порезался, когда таскал австралийские туши то ли кенгуру, то ли баранов из Госрезерва, еще пятидесятых годов. Тайна, что это за мясо такое, так и осталась до конца не раскрытой.
По воскресеньям давали вареные яйца, и курсанты ели не только положенные им, но еще и за товарища, судьбой закинутого в увольнение. По большим праздникам на столы выкладывали котлеты, вполне вкусные, но происходило это очень редко – в ресторан «Пекин» чаще ходили.
Спасением служил чипок – так называли буфет, где «голодающие» обычно брали яйцо с майонезом или просто сырое яйцо, которое взбалтывали в стакане с кусочками белого хлеба. Там еще были шикарные эклеры. Правда, это стоило денег, курсанты получали тогда по семь рублей в месяц, на старших курсах по пятнадцать. Но на одной столовке долго не протянешь. Так что тратили деньги на еду.
Объяснялось это безобразие с питанием просто. Зампотылу был армянин-полковник в шапке-аэродроме и очень богатый.
Прапорщики – это отдельная песня. Они как амбарные мыши жадно опустошали все запасы, до которых дотягивались лапками. Куда они девали все эти сапоги, форму, простыни – совершенно необъяснимо. Но их меркантильная активность в итоге вышла им боком.
Схема была простая до изумления. Разворовываешь свой склад. Перед ревизией звонишь такому же прапорщику из Академии Фрунзе и из других московских академий, завозишь с их складов имущество, чтобы отчитаться перед комиссией. Когда в академии проверка – помогаешь друзьям тем же. Особисты прознали об этом. Были организованы одновременные встречные проверки во всех академиях и ВКИМО. С последующими уголовными делами.
Однажды преподаватель военной истории полковник Ионченко, которого обожал весь институт за юмор и блестящие лекции, будучи дежурным, поймал прапорщика, тащившего домой увесистый краденный шмат мяса, и гордо конвоировал его по институту, как на расстрел.
Впрочем, сапоги яловые давали, обмундирование тоже, так что страждущими курсанты не выглядели. Только первые два курса воровали друг у друга хлястики для шинели. Стоит одному хлястику пропасть, как все начинают снимать их у соседей, потому как без хлястика нельзя – нарушение формы одежды.
Интересно, что были некие маркеры, кроме курсовок на рукаве, отмечающие срок службы. Распущенные ремни, как у дембелей в армии, были не приняты, хотя на первом курсе все ходили затянутые до ужаса, потом ослабляли ремни, но не до разгильяйства. А вот сумки – это другое дело.
Для тетрадей и учебников выдавали клеенчатые сержантские сумки. В них мало что влезало, и были они страшненькие. Но командиры следили строго, чтобы все ходили именно с ними. На втором курсе начали позволять менять их на кожаные офицерские. А родители у многих были офицеры, поэтому и снабжали ими своих чад. Но это было еще так, шуточки. Настоящий престиж начинался с четвертого курса, а у «переводов» - со второго-третьего. Когда негласно разрешали носить «дипломаты». Обычные портфели не котировались. Вот «дипломат» – это да, это престиж и статус. Тогда в ходу были индийские «ВИП» - стоили они дорого, да еще и дефицитные. Их доставали правдами и неправдами, и владельцы сразу переходили в категорию людей серьезных, которым положено завидовать.