Илья Рясной – Кавказ в огне (страница 4)

Время от времени кто-то за эти фокусы заезжал на губу. Но на гауптвахте Московского гарнизона принимали юристов неохотно. Один посидел там пять суток и такую прочувственную телегу накатал, что Московская гарнизонная прокуратура оттуда долго не вылезала и весомых плюшек всем выписала. Потом при одном упоминании о юрфаке ВКИМО начальника губы всего перекашивало от злости.

Были массовики-затейники, которые ради увольнения потрясающие фортели выкидывали. Один курсант, просто прирожденный артистический талант, лучше любого эстрадного пародиста имитировал чужие голоса. И пристрастился по внутреннему телефону звонить начальнику курса, приказывать от имени генерал-лейтенанта Дородного отпустить себя, драгоценного, в увольнение. Генерал, человек в возрасте и маразме, все время что-то вдохновенно вещал с трибун, и в институте каждый знал специфические интонации его голоса. Боялись его из-за непредсказуемости страшно, и никто бы не стал никогда переспрашивать о причинах того или иного его решения. Фокус срабатывал всегда – главное было не перебарщивать и не звонить слишком часто.

Развлекался имитатор и в вечной войне с переводчиками. Лежит на плацу мусор. Хитрый юрист звонит в соседнюю казарму и голосом Дородного говорит:

- Немедленно убрать.

Те тут же застучать соседей рады:

- Так это юристы бросили.

- Вот именно. Они бросили. А вы за ними ходите и подбирайте, подбирайте!

И подбирали, подбирали…

Неприятие всего военного, как говорили «дубового» - этот нигилизм жил в курсантах достаточно долго. Знак суворовца считался значком потерянного детства, а его носители неисправимыми «дубами». Суворовцы и правда были накачаны сверх меры милитаристской пропагандой, читали книги исключительно про армию и войну, чем приводили остальных курсантов в состояние ироничное и снисходительное.

Антагонистами ВКИМО считались кремлевские курсанты – из Московского ВОКУ, самого образцового мотострелкового училища Советской Армии. Там всех гоняли, как скаковых лошадей, и были они здоровенные, грубые и прямо-перпендикулярные. То есть плебеи – так курсанты ВКИМО думали, по молодости не догоняя, что каждый занят своим делом и приобретает для этого необходимые качества.

А как ненавидели курсанты строевую подготовку, хотя стрельбы воспринимали благосклонно. Не переносили лагеря, где ползали брюхом по снегу, изображая роту в наступлении.

В общем, дисциплина, уставы и порядок во ВКИМО воспринимались как обуза. Какого-то воинственного духа не было. Один курсант получил пять суток губы, когда побрил виски ровно, под пацифиста – только появилось такое неформальное молодежное движение. За это вообще едва не вылетел из института.

Однажды по исправительно-трудовому праву повезли курсантов на экскурсию в подмосковную зону общего режима. Провели везде, показали, как там житье бытье. И дали пообщаться с заключенными. Общение было такого плана. Курсанты спрашивали:

- А как вы на ужин, обед ходите?

- Строем, - отвечали им зеки.

- И мы строем. А вот как вы к доктору отпрашиваетесь – как заболели, или как начальник решит?

- Начальник решает.

- И у нас командир решает.

В общем, уставной порядок с распорядком ИТУ пересекались процентов на девяносто…

Дисциплина, дисциплина, дисциплина. Военная косточка.

Самое смешное, что после окончания курсанты и станут теми, про кого ерничали – дисциплинированными, ответственными, с маниакальным стремлением к порядку. То есть теми же «дубами», и не будут видеть в этом ничего плохого. Вся эта система трансформации сознания сработает стопроцентно. И, кстати, она послужит основой, что большинство добьется успеха и проживет жизнь не зря. И позже мальчишеские взгляды будут восприниматься больше с улыбкой – ну, возраст такой был дурной и мелкий, когда тридцатилетние командиры курса воспринимались глубокими старцами.

С каждым курсом самодисциплина и ответственность прорастали все глубже. За пять лет учебы залеты были единичные. Были и ЧП, но в принципе незначительные. Курсанты-юристы становились по-настоящему взрослыми людьми. И отношения были друг с другом больше какие-то семейные. Друг за друга стояли горой.

Марш-бросок. Бросить товарища нельзя. А были те, кто сдыхали. И тащили их на своем горбу их же товарищи, матерясь всеми мыслимыми словами. Приходили к финишу чуть ли не первыми. И снисходительно прощали со смехом доходяг:

- Ладно, не ной. Ну, сдох и сдох. Больше надо спортом заниматься!

Конечно, и конфликты были, и склоки, и подзуживали друг друга, и высмеивали, не всегда добро. Но чего не было никогда – это взаимного озлобления. И никому в голову не приходило, что одногруппники - осетин, армянин, ингуш, чем-то отличаются от общей массы. Все были советскими курсантами одного из самых престижных ВУЗов. И были братьями.

Кстати, национальности были представлены практически все. Кроме одной, известно какой. В Институте был единственный еврей – на него показывали пальцем, как на диковинку, хотя в остальном был он полностью своим. Его дед, генерал-полковник, был исторической личностью еще времен войны…

Глава 4

Учили на юридическом факультете хорошо, больше делали упор на прикладные моменты. Недаром в аспирантуру и на преподавательскую работу брали только тех, кто не менее трех лет отдал практике - считалось, нельзя преподавать то, чего сам не пощупал.

Государственное право вел Владимир Стрекозов – будущий судья Конституционного суда. Преподаватели были разные - от любимых до глухо ненавидимых. Больше всего начинающие сыщики, Эркюли Пуаро и Шерлок Холмсы в погонах, любили все, связанное с криминалистикой. Завкафедрой был Антонов, блестящий лектор и практик-криминалист, которого следственные органы постоянно привлекали к раскрытию наиболее запутанных преступлений. Он вводил курсантов в романтику интеллектуального поединка с преступниками.

Любимыми были занятия по криминалистике. Выезжали начинающие юристы в лагерь в Свердловке, осматривали там места происшествий, а именно - роняли Васю, так звали резиновую куклу в солдатской форме, и составляли протокол, схемы, думали, кто его, беднягу, грохнул и каким орудием. Допрашивали друг друга. Занимались криминалистическими играми – когда дают вводную, и пишешь, что надо сделать. Потом новая вводная. В результате преступление раскрыто. Снимали отпечатки пальцев. Отстреливали раритетное оружие – в институте была уникальная коллекция, начиная с 19 века. Судебная медицина – в кабинете, называемом «комната страха», были заспиртованные части тел с различными ранами. На судебной фотографии фотографировали «Зенитом». Снимали фильмы на видеокамеру - даже цветные. Проявить цветную кинопленку – трудно с чем-то сравнить этот адский труд с несколькими сменами химикатов и заранее не известным итогом.

Любимым занятием многих преподавателей было разносить в пух и прах книжных и киношных героев с точки зрения тактики расследования преступлений.

- Эта дура Агата Кристи понятия не имеет, как преступления раскрывать! – эмоционально восклицал на лекции бывший прокурор-криминалист Московского округа – настоящий мастер, поднявший множество глухих преступлений.

Другой преподаватель паразитировал на фильме «Место встречи изменить нельзя», разбирая каждую серию с точки организации оперативно-розыскных мероприятий и следственных действий – все не так, все неправильно. Допросы осуществлены отвратительно. Оперативные мероприятия – халатно. Нужно было по-другому. И вообще не читайте на ночь братьев Вайнеров, а читайте книги Родионова про следователя Рябинина – там все верно расписано, хоть и скучновато.

- Да ладно, вся эта ваша криминалистика, - махал рукой преподаватель гражданского права остроумный и циничный Беспалов. - Следы зубов на потолке. Настоящая юриспруденция – это гражданское право. Все остальное – это его следствия.

Одни предметы преподавали интересно, ярко. Другие просто методично вдалбливали молотками так, чтобы все отскакивало от зубов. Преподаванием уголовного права и процесса заправлял вальяжный и умный доктор наук Тер-Акопов. Его ближайшего помощника шебутного профессора Бражника за глаза называли «точка зрения» - он на любой юридический вопрос отвечал долго и обстоятельно, заявляя в итоге: «А вот есть еще одна точка зрения». Точек зрения на самый простой вопрос у него было столько, что создавалось ощущение, будто в юридических науках вообще нет устоявшихся истин. Одни точки зрения.

По юридическим дисциплинам проводили что-то типа олимпиад. Обычно в них участвовали военные юристы, Высшая школа милиции и Высшая школа КГБ, иногда МГУ. Самые невежественные в юриспруденции были чекисты. Их больше учили иностранным языкам и военным премудростям. Милиционеров готовили хорошо, с упором больше на практику, чем на теорию. Военные в теории права и юридических казусах разбирались куда лучше. Зато милицейских коллег обучали таким дисциплинам, о которых во ВКИМО и слыхом не слыхивали – оперативно-розыскная деятельность. Считалось, что про агентурную работу военным юристам знать необязательно - а зря. Это то, чего часто не хватало в работе.

Самые тоскливые дисциплины были общественно-политические. Политэкономию еще можно было терпеть – преподаватели были идейно выдержанные, но вместе с тем позволяли себе порой крамольные высказывания, расписывая преимущества и недостатки социализма. А вот История КПСС – это было нечто. В связи с тем, что ВУЗ почему-то считался идеологическим, вместо двух семестров изучали ее целых три.