Илья Рясной – Кавказ в огне (страница 3)
Глава 3
У курсантов вошла в наезженную многими поколениями их предшественников колею какая-то странная жизнь, строго очерченная забором на улице Волочаевская. Наверное, в народе представляли элитный ВУЗ чем-то возвышенным и аристократичным в плане времяпровождения. Шершневу же запомнилась бесконечная череда дней, наполненных учебой и нарядами. Гнобили юристов военными порядками достаточно жестко. Обычная войсковая часть получалась – то ты на кухне посуду моешь. То выгружаешь пищевые отходы – это называлось поработать на параше. То ты в карауле. То стоишь на тумбочке дневальным и орешь диким голосом:
- Курс, подъем.
Строем на завтрак. Потом учеба. Самоподготовка. Вечерняя прогулка с песней. Вечерняя проверка. Отбой. И снова по тому же заколдованному кругу. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год.
Юристов, как самых многочисленных «зеленых человечков», отцы-командиры воспринимали, как неквалифицированную массовую рабочую силу. Самые черные наряды, самая большая часть плаца для уборки, самое маленькое количество увольнений в город – это была их горькая судьбинушка. Они были как в Спарте чем-то вроде рабов-илотов, а переводчики себя ощущали истинными спартанцами.
Ох уж этот плац! Он Шершневу потом снился долгие годы. Когда там выпадал снег, он казался бескрайним. Очищали его часами и ненавидели люто. Трудно даже представить, насколько тяжело очистить плац после снегопада, даже в составе полной группы.
Как-то по окончании сессии, когда пятая группа сдала ее на отлично и по правилам должна была тут же отбыть в отпуск, начальник курса объявил: «Не отобьете лед на плацу, в отпуск не пойдите». И ребята дружно долбили ломами до ночи этот несчастный лед. А он держался упорно и откалываться не желал.
Сочинил на пике чувств Шершнев однажды в лютую зиму стих матерный:
«Мороз, нет солнца, день ненастный.
Еще ты дремлешь, друг несчастный.
Пора, красавец мой, проснись.
И на зарядке пое…сь.
Кстати, в глазах переводчиков юристы были не только осквернителями их храма международных отношений. Ведь закручивание гаек началось именно с образованием общего института. До этого ВИИЯ жил гораздо более свободно в плане дисциплины, выходов в город и общей атмосферы. После переименования там к власти пришли строгие строевики-пехотинцы, которые мечтали сделать из института некий штрафбат. Опять же отдувались за все юристы. Поскольку дисциплина у них и у «переводов» была несколько разной. То раздолбайство и разгильдяйство, что считалось у «переводов» изящным и куртуазным, у юристов жестоко каралось.
Юристы с завистью смотрели на вольные нравы переводчиков. Определялся уровень дисциплины просто. Заходишь на курс – если у тумбочки дневальный, значит, здесь царит мрак насилия над личной свободой. Если дневальный дрыхнет, и проходи на курс кто хочет – тут истинная свобода и вольнодумство. У переводчиков со второго курса уже редко кого встретишь на тумбочке. Юристы и на пятом в общаге у нее стояли, считая себя просто несчастными людьми от такого унижения.
Самый раздолбаистый был третий факультет. У спецпропагандистов вообще порой царила анархия. Однажды дежурный по институту нашел на тумбочке дневального записку, приштыренную штык-ножом – «Наряд ушел на фронт». С годами Шершневу пришло осознание, что от таких фокусов недалеко до трибунала, но тогда, по молодости, эти вольности восхищали.
Первый курс пролетел в кромешной тьме. До дома Шершневу ехать от института сорок минут, а он не бывал там месяцами. На свиданки к курсантам иногда приезжали родители, как к заключенным.
Позже уже Ваня сочинил анекдот: вся учеба во ВКИМО - это три года общего режима (казарма) и два года колонии-поселения (общага).
Командир курса был молодой капитан, но из ранних - закрутил гайки так, что дышать стало невозможно. По любому поводу сыпались наряды вне очереди, так что некоторые особо продвинутые товарищи вообще не появлялись на лекциях, все время чистили сортиры, в чем достигли такого профессионализма, что учиться вообще не хотели – их и так все устраивало. Капитан страшно хотел поступить в Академию Фрунзе и решил сделать такую образцово-показательную деревянную армию Урфина Джуса – безмолвных курсантиков, только учащихся, не имеющих ни стремлений, ни желаний, кроме как соблюдение распорядка дня. И все было бы ничего, ну гоняют – с кем не бывает. Но встал ребром вопрос о принципах социальной справедливости.
Ребята во ВКИМО учились непростые. Министр Гречко, который благоволил к институту, говорят, там училась его внучка, выделил на ВУЗ значительные средства. Построили два шикарных корпуса, один выглядел почти небоскребом (при этом на первых курсах на последний шестнадцатый этаж запрещалось ездить на лифте, и все со стоном поднимались по лестнице). Аудитории были оснащены по последнему слову техники – от нажатия кнопки опускались экраны в классах, можно было просматривать слайды. Правда долго та техника не прожила, потому что понятие эксплуатационного обслуживания тогда было эфемерным.
По традиции в Институте значительная часть курсантов была из знатных семей. Маршалы и генералы, члены ЦК КПСС прятали туда внуков и внучек на строгий режим, чтобы те чего не учудили, да и мозги бы встали на место. К «аристократам» привыкли, особыми привилегиями они не пользовались. С Шершневым на курсе учился внук одного очень крупного деятеля ЦК – так месяцами сидел за различные провинности без увольнений. Когда выбирался в город, то из дома приезжал на правительственной «Чайке», оставлял ее за несколько кварталов и топал пешком – лишь бы не увидели и чего плохого о нем не подумали, не посчитали пустым мажором. В общем-то, все были равны. Но некоторые были ровнее.
У одного курсанта отец трудился в Главном управлении кадров Минобороны СССР, отвечал как раз за прием в Академии. И первый курс его сынулю вообще не видели в казарме иначе как утром, когда он приходил из очередного увольнения и спрашивал:
- А чего вы здесь делаете?
Он стал достопримечательностью и анекдотом курса. Начальник его только в филейные части тела не целовал, а так все реальные и мнимые пылинки сдувал. Остальных же гнобил жестоко и бескомпромиссно. И чуть не доигрался. Один из курсантов не выдержал и пожаловался своему дяде – генерал-лейтенанту КГБ, что чепуха какая-то творится. Капитана вызвали на Лубянку и песочили долго со словами: «Нам такие офицеры не нужны!»
Капитан покаялся перед суровыми чекистами, что все понял, осознал, раскаивается и больше такого не повторится. Но ничего не изменилось. И сын полка, то есть ГУКа, продолжал жить дома.
Потом начкурса поступил в Академию, и только тогда «вольного слушателя» выгнали из Института за неуспеваемость. На курс же пришли командовать в меру хитрые, в меру строгие, в меру доступные, в меру капризные, но в целом абсолютно нормальные курсовики.
Один курсовой офицер, здоровенный капитан, выпускник Московского общевойскового училища, прибыл прямо из Ливии. Там он был советником и со смаком вспоминал, как для поддержки дисциплины целый день держал провинившихся под палящим солнцем при пятидесятиградусной жаре.
- Мы готовим из вас профессиональных убийц! – говорил он перед строем. – Ибо военный и есть профессиональный убийца!
Насчет убийц он погорячился. А вот профессиональными крючкотворами они стали. И вполне успешными.
До конца обучения с курсантами могли выкинуть такой фокус – за плохое поведение выстроить в аэродинамической трубе – между столовой и казармой, где вечный ветер, а ты в одном ПШ – полушерстяном обмундировании, а температура минус десять. И продержать так минут двадцать, чуть-чуть не до воспаления легких. Но это рабочие вопросы – все злились, но никто особо не обижался. В целом все было пристойно, в рамках традиций и по правилам игры.
Тоскливее всего приходилось курсу на год старше. Там правил стальной дланью непоколебимый и непробиваемый начальник Родионов, кличка Рэд. Он держал своих в таких ежовых рукавицах, что они ходили по струнке, были почти все сплошь отличники и ненавидели его страшно. По окончании на год выписали ему журнал «Свиноводство». Может быть, он даже и подчерпнул оттуда что-то новое в работе с личным составом. Интересно, что из его птенцов многие сделали головокружительную карьеру – один уже в независимой России дослужится до заместителя генерального прокурора.
Самоходы – то есть самовольные отлучки. Трудно молодому парню месяцами за колючкой сидеть. Некоторые «переводы» вообще жили в самоволках, утром толпами возвращались, перелезая через забор – все это напоминало массовую миграцию животных. У юристов с этим было построже, но любители все равно находились. Сами выписывали себе увольнительные, сами ставили поддельные подписи и печати.
Увольнение в город – камень преткновения для курсанта. Первые три казарменных года в выходные согласно уставу полагалось увольнение не более тридцати процентов личного состава. И никого не колыхало, что это не строевая часть, а ВУЗ – уставы для всех писаны. Так что в месяц максимум человек мог выбраться на волю, в пампасы, пару раз. Но это в лучшем случае. Два балла, незачет по физкультуре – сиди в выходные и не возмущайся, читай учебники или на брусьях отжимайся. Шершнев однажды так не видел воли два месяца – какие-то двойки исправить не мог. Были люди, которых вообще не выпускали за забор, и спасались они лишь самоходами.