Илья Рясной – Кавказ в огне (страница 2)
На девчонок же Дородный умилялся:
- Хорошо, девочки! Хорошо!
Пусть ходили строевым шагом в основной массе курсанты неважно. Но курсисток вообще нужно было видеть. Толпа девок на шпильках цокают по асфальту нестройно, как стадо лошадей копытами, и еще пытаются изображать из себя нечто военно-строевое.
Контактировали курсанты с курсистками не так, чтобы много и плотно. Почему-то сторонились друг друга. Правда, ближе к распределению начинались женитьбы, шуры-муры. Особенно липли к девушкам курсанты из «низших сословий», сами выгрызающие себе путь в жизни – это был реальный шанс через сановного тестя или знающую все ходы и выходы тещу получить хорошее распределение.
Имелись еще ускоры – курсы ускоренного изучения иностранного языка. Туда брали только из армии. Год ударными темпами им забивали в голову какой-нибудь язык – в основном пушту, то есть афганский. За этот год утрамбовывали более-менее разговорную речь и письмо. Давали младших лейтенантов – и на два года практика. Точнее – служба в какой-нибудь горячей точке. Оттуда возвращались уже старшими лейтенантами. Курсанты им завидовали страшно, поскольку им самим до звездочек было идти стройной шеренгой, в нарядах и караулах, аж пять лет.
Специальность «иностранные языки» была престижной потому, что она давала возможность после выпуска попасть в элитарную касту загранработников. Большинство населения СССР не имело шансов выбраться за рубеж – все же железный занавес. Болгария за счастье считалась, а капстраны – это вообще фантастика. Съездить в занюханный Париж порой становилось главным событием жизни. По фильмам, рассказам, западным шмоткам и технике советские люди представляли, что есть за линией государственной границы сказка, где все люди ездят на собственных машинах и имеют магнитолы «Шарп», приобретенные без угрозы помереть от голода, копя на них годами.
«Забугорье» было параллельной реальностью. Той, куда добираются с загранпаспортами через спецтерминал Шереметьева. Откуда возвращаются с чеками Внешпосылторга, покупают машины, затовариваются в «Березках» импортными шмотками. В общем, иной мир. И загранработники были как бы иномирянами.
Поехать за границу означало довести уровень благосостояния до такого, который для обычных, и даже не совсем обычных, людей был недостижим. А еще – запретный мир посмотреть и стать как бы его частью. В общем, загранработники по скромности своей считали себя небожителями. А остальных – ну, кто-то там внизу копошится.
Вот так и с переводчиками. Небожители они.
Нельзя сказать, что между факультетами была какая-то вражда, выяснение отношений. Но презирали друг друга искренне. Переводчики считали юстицию быдлом, чернорабочими и вообще людьми бесперспективными, непонятно как затесавшимися в эти святые стены. Теми, кто будет всю жизнь возиться с дезертирами и ворюгам в дальних гарнизонах и света белого не видеть. А себя видели респектабельными дипломатами, пьющими виски на светских раутах и получающими за это бесчисленные блага. Юристы их воспринимали мажорами, стяжателями и фарцой, которых интересуют только чеки Внешпосылторга, на которые обменивали заработанную за границей валюту.
Эти чеки вообще для переводчиков были фетишем. Больше всего общались «юрла» с «переводами» в санчасти. И это было испытание - лежать с будущими дипломатами в одной палате. Через час голова начинала идти кругом от бесконечного шума: «А сколько чеков платят в Анголе? А сколько в Египте? А сколько в Афгане в аппарате советника? А где дают дипломатические чеки, и где простые?»
Вторая больная тема «переводов» - это аппаратура. Где и сколько стоит двухкассетный магнитофон «Шарп», как его протащить в СССР и где лучше продать за две с половиной тысячи рублей. И главная мечта – машина, на которую, если правильно распорядиться доходами, можно заработать за одну командировку за границу. Создавалось ощущение, что им от жизни вообще больше ничего не нужно.
И еще казалось, что вся эта бодяга с международным военным сотрудничеством придумана лишь для того, чтобы «переводы» ездили по миру и зашибали чеки. И покупали машины. И прифарцовывали аппаратурой.
На самом деле, конечно, все было далеко не так. Переводчики ждали с замиранием сердца загранкомандировки в такие страны, в которые позже, после развала СССР и падения железного занавеса, по приговору суда не сошлешь – упрекнут в издевательствах над осужденными. Курсанты были на практике и в воюющей Эфиопии, и в истекающей кровью Анголе, и черте еще где. Там, где воевало русское оружие – а эта была половина стран третьего мира. И Афганистан - переводчики командировались туда и в аппарат военных советников, где платили очень много чеков, и в обычную армию, где платили мало чеков. Вот только бывало, что «богатых» советников и переводчиков афганские войска, при которых они были, поднимали на штыки и переходили на сторону душманов.
Некоторым везло больше. Шершнев знал одного «ускора» - тот два года бил баклуши на курортных Островах Зеленого Мыса, приехал оттуда толстый и довольный.
Но в основном уделом «переводов» была война. И с этих бесчисленных войн постоянно шли гробы. Кто-то рухнул на самолете, подстреленным ПЗРК, в Эфиопии. Кого-то настигла душманская пуля. Кто-то подхватил в экваториальной Африке неизвестную болезнь и скончался в карантинной зоне эпидемиологической больницы на Соколиной горе – в отделении по тропическим болезням. Всякое бывало. И, несмотря на склонность «переводов» к побрякушкам и «березовым» чекам, они все же несли на себе тяжелую ношу вечной войны между Россией и Западом на территориях стран третьего мира.
В главном корпусе на первом этаже все стены были исписаны перепиской между «юрлой» и «переводами».
«От вашего ВИИЯ не осталось ни х…я». «Засуньте два ваших языка себе в ж…у» - на переводческих факультетах учили два языка.
Мечтой переводчиков было попасть в АСА – Академию Советской армии, готовившую военных дипломатов и русских Джеймс Бондов. Кстати, шансов у них было не слишком много, потому что в Академию охотнее брали строевых офицеров, понимавших что-то в военном деле. Но в итоге в военной разведке оказалось немало выпускников института. Некоторые сделали карьеру. Вообще ВИИЯ был фактически подчинен в старые времена военной разведке. И традиции остались еще с тех времен.
В институте был спецфонд, куда доставлялись иностранные журналы, военные справочники, все то, что простым людям было недоступно. И с гордостью «переводы» показывали журнал «Штерн», где на обложке была фотография института с подписью «Осиное гнездо советской разведки».
Это приподнимало в своих глазах даже юристов, которые к разведке вообще никаким боком. Но они же тоже здесь, в гнезде - значит, причастны! А переводчики напускали на себя при этом такой задумчиво всезнающий вид – мол, наша призвание тайная война.
Кстати, на кафедрах действительно было полно преподавателей оттуда, с тех самых гнезд. Немецкий преподавал легендарный полковник Баумгартен - всю войну пробывший нелегалом в Германии, его даже в Гестапо пытали. После войны был барменом около американской военной базы и собирал информацию у пьяных американских военных. Жил на нелегальном положении в США. Рассказывал, что его приключения в Гестапо сущая безделица по сравнению с тем, как он однажды проспал остановку в Нью-Йоркском метро и заехал в Гарлем. Вышел из вагона, и на него алчно уставились «негры-людоеды». Спасло, что он хорошо бегал.
И таких монстров разведки и тайных дел в числе преподавателей было много.
Правда, на разведывательную работу некоторые выпускники забредали с другой стороны, с черного хода, можно сказать, и совсем не так, как их воспитывали. На общем институтском собрании принародно бичевали выпускника, который, вздохнув воздуха буржуазной свободы, очумев от цацек и денег, не только продался по дешевке ЦРУ в арабской стране, но и тут же попался, получил пятнадцать лет. Повезло еще, что жив остался – могли запросто к расстрелу приговорить. Спасло его то, что он был молодой, глупый и государственных секретов почти не знал.
«Переводов» натаскивали на профессию очень хорошо – гораздо лучше, чем на гражданке. Школа ВКИМО – она эталонная в какой-то мере. Напротив казармы, где теперь жил Шершнев, был лингафонный кабинет – так «переводы» там часами слушали иностранную речь, перемежаемую звуками выстрелов и разрывами гранат - для натуральности.
Военный перевод – курсант должен был вызубрить тысячи военных терминов, при этом разбираться в военной технике, тактике. Одно слово, неправильно переведенное, может привести к тяжелейшим последствиям и на войне, и на учениях.
Один двоечник на учениях, где присутствовало дружественное командование некой воинственной арабской армии, так хорошо перевел артиллеристам на арабский координаты, что те шарахнули снарядами прямо по штабу – хорошо, никого не убили. Так что в этой профессии ошибки чреваты.
Интересно, что после выпуска юристы и «переводы» время от времени сталкивались друг с другом. На Дальнем Востоке по доброте душевной именно презренные юристы выдергивали из частей бедных китаистов, которые одуревали в своей тайге, слушая изо дня в день по радио китайскую речь. Устраивали их дознавателями в прокуратуру, и те были счастливы.