Илья Рясной – Кавказ в огне (страница 10)

Шершневу в торжественной обстановке на утренней летучке вручили первый материал. Его пальцы немножко подрагивали, по ним будто электричество проходило, когда он печатал постановление о возбуждении уголовного дела. Этот сакральный момент был как мистическая инициация. С этой секунды становишься частичкой государственной власти и сам становишься властью. Это грело и электризовало.

Дело, понятно, по бегунку. Дитя азиатских гор и степей оставил без всякого сожаления свою часть и забился в какую-то нору в Баку. Был выловлен. И теперь Шершнев собирал на него характеристики, проводил военно-врачебную комиссию и амбулаторную психиатрическую экспертизу, проверял на причастность к другим преступлениям. Запрашивал справки о судимости. И, главное, выяснял, не били ли его в части, не подвергали издевательствам?

Не били. Не подвергали. Чего бежал – и сам не знает. В части быть не захотелось. А уйти захотелось. А если очень хочется, значит, надо.

Первое дело Шершнев вылизал так, что невозмутимый прокурор благосклонно оценил:

- Очень неплохо. Держись так дальше.

Держаться оказалось совсем не просто. В дальнем углу кабинета стоял здоровенный двухкамерный сейф, который стал стремительно заполняться уголовными делами и материалами доследственных проверок. И вскоре Шершнев просто утонул в них, понял, что такое язык на плече.

Бесконечная вереница потрепанных, зло смотрящих правонарушителей всех видов и сортов в строительных бушлатах, с черными петлицами и военно-строительными эмблемами. Дознаватели, материалы, допросы, запросы. И планы следственных действий на неделю, которые вечно нарушались.

И так изо дня в день, из месяца в месяц. Дела. Тянули дела ко дну. Куда-то в сторону нервного срыва и потери интереса к окружающей неуютной реальности.

- Суббота у нас рабочий день, а в воскресенье приходят желающие, - ласково вещал прокурор, глядя на свою паству – замученную, замордованную, с нездоровым цветом лица.

Желающих было на удивление много – иначе вообще не успеешь ничего.

Вот и сидел Шершнев по выходным на своей веранде, с тоской глядя, как люди с семьями, в компании идут отдыхать, едут на море, приземляются в кафешках на набережной.

С такой же тоской смотрел в институте в выходные дни за забор, где ходили свободные люди. Да, со свободой у него как-то не складывалось.

А рядом был огромный, таинственный, во многом непонятный город, который так и не удавалось полноценно исследовать.

Баку - город контрастов. Лишь иногда, приподняв голову от работы и приостановившись в беге белки в колесе, Шершнев вдруг осознавал – а он ведь на чужой земле. Где все не так…

Глава 3

С первых дней в Баку Шершнева больше всего удивляли бесчисленные чайханы. Разгар рабочего дня, а они все заполнены мужчинами самого работоспособного возраста. Те сидели, пили из стеклянных стаканчиков в форме груши, именуемых армудами, чай, хрустели сахаром вприкуску. И никакого намека, что они когда-то работали, где-то работают или когда-нибудь собираются работать. При этом даже молодые люди сверкали золотыми улыбками во весь рот, как цыгане. И даже в теплую погоду норовили нацепить на себя кожаное пальто и ондатровую шапку. Потом что богато. А зачем богатство, если его вызывающе не демонстрировать? Золотые зубы и кожаные пальто – это статус. А статус на Кавказе – это все.

Какими-то урывками Шершнев пытался осознать, где живет. Уяснил, что город полностью интернациональный. Азербайджанцы даже не были там большинством. Огромное количество армян, русских. И, в основном, звучала русская речь. Некоторые азербайджанцы с трудом изъяснялись по-азербайджански. При этом никакой межнациональной розни не наблюдалось… До поры до времени.

Но уже начиналось закрадываться и в быту, и в некоторых статейках в рамках гласности и перестройки, что не все так гладко с интернационализмом, что счеты исторические не закрыты, да и вопросы остаются – кто кого резал, кто кого угнетал, чья земля, чей язык? И люди начали посматривать на соседей иной национальности уже с подозрением. Но пока исподволь. Только намеки на будущее. На жуткое будущее.

Еще Шершнев понял, что символом Баку является его величество «Рубель». Все стоило «рубель». Сорокакопечные сигареты «рубель». Полтиничный обед – «рубель». Сдачу требовать считалось неприличным. Когда какой-нибудь приезжий заикался – а где сдача с «рубеля», обычно продавец с презрением загребал кучу мелочи – там было больше рубля, и презрительно восклицал, кидая ее на прилавок: «подавись!»

Кавказская специфика. Где с тебя можно что-то содрать, обсчитать и насчитать – это сделают обязательно. Вся жизнь республики проходила в этой теплой атмосфере – как бы найти этот самый «рубель». У особо активных этот «рубель» постепенно превращался в миллион. У других – так и оставался «рубелем», но зажилить его нужно было обязательно.

Шершнева это не слишком удивляло. С детства насмотрелся на подобное в Грузии, где бывал постоянно, отдыхая с родителями у знакомых. Но в Тбилиси все как-то более бесшабашно – да, у тебя возьмут «рубель», но потом с тобой же и пропьют. В Азербайджане оборот «рубелей» был более серьезным, системным. И, как потом выяснилось, четко организованным.

И все бы ничего, но это вращение «рубелей» и неисчислимые факты хищений социалистической собственности, возведенные в систему, резко наращивали денежную массу. И взвинчивали цены – неофициальные, конечно, официальные мало кого интересовали. Услуги, еда, все-все – цены просто распухали от «рубелей». Нет, конечно, в обычном магазине с тебя в наглую лишку не возьмут, хотя, естественно, обсчитают, как только смогут. Но кафешки, дефицит, всякие бытовые моменты – там деньги просто текли между пальцев, не задерживаясь. Военным еще ничего, жили они своей обособленной жизнью. Местным было хуже. Любой визит к врачу или в райисполком– плати «рубель».

Получал Шершнев неплохо – двести семьдесят рублей. Это к тому, что начинающий инженер – сто двадцать, врач – сто. А милицейский следователь или командир взвода – двести двадцать. Денег достаточно, чтобы прекрасно чувствовать себя в любой точке СССР. Кроме Закавказья, конечно. Там вездесущий «рубель» просто опустошал карманы. Но в целом жить было можно. Ну, как жить – жизнь, в основном, работа. Почти без продыха.

Как какой-то метроном отмеривал день за днем. Вечером молодой следователь возвращался из конторы в общагу. Общага, как много в этом звуке. Там жили прапорщики и полковники какой-то странной общностью. Можно сказать, дружным колхозом – когда у тебя чего-то нет, можно запросто позаимствовать у соседей, когда тебе не с кем пообщаться – можно пожаловаться на жизнь другому соседу.

Шершнев пихал незакрытую дверь, снимал плащ и фуражку. Сосед по комнате Сергей Сергеевич начинал излагать ему тонкости извлечения чистейшего, как слеза, спирта из оружейной системы самолета-истребителя. Иногда с демонстрацией результатов своего труда.

Сергей Сергеевич был добродушный, широкий в кости подполковник – дежурный по ВВС Ставки. Приехал с северов. Семья пока оставалась там, а он ожидал получения просторной, как ему обещали, квартиры.

- Там с бутылкой даже не суйся. Там только канистрами набирают, - он с придыханием продолжал расписывать священный акт добычи волшебного эликсира из самолета.

Поскольку он числился над летунами начальником, то спирта у него было залейся. И очень часто он любил его откушать. Но в целом был человеком приличным и покладистым. Проблем не создавал. Проблемы создавала работа. Ее вал рос, как снежный ком.

Пропустив мимо ушей спиртовые премудрости, Шершнев валился на кровать. И отключался сразу. Чтобы утром нехотя продрать глаза. Ну что, снова в бой!

Автобусная остановка около общаги. Рядом с ней - киоск Союзпечати. О, сегодня как раз пятница, выходит толстая газета «За рубежом». Шершнев покупал ее постоянно. Его не столько интересовали международные дела, сколько всякие научные сенсации, которыми были заполнены последние страницы издания.

Переполненный автобус. Остановка. Еще минут десять в гору. Вот она, военная прокуратура.

Утреннее совещание. Разбор полетов. Шершневу с каждым днем доставалось от прокурора все больше за бардак в делах. В общем, справедливо доставалось. Но с потоком бумаг он просто не мог справиться. Они душили его. Они давили ему на грудь и на совесть – потому как их всегда не хватало, нужно было производить их все больше. Проколы, постановления, справки, планы.

«Тону!» – хотелось заорать Шершневу.

Но прокурор был вовсе не спасателем на водах. Он не собирался протягивать руку. Он был прокурором и обличал.

И трети задуманного сделать не успел, а уже обед в «Красном Востоке» - через дорогу. Военторговское кафе при гостинице в народе прозвали «Кафе бифштекс». Там кормили исключительно бифштексами, из которых умело и бескомпромиссно изымалось почти все мясо, заменяясь на питательный, но копеечный хлеб. А начиная от полковника, или более высоких персон, кормили свинячьими отбивными, что приводило плебс в ярость и наталкивало на мысль о хронической нехватке социальной несправедливости.

После обеда его уже ждала толпа. Дознаватели, их подопечные, дезертиры и самовольщики.

В кабинет зашел капитан - командир роты стройбата.