Илья Петрухин – Устье. Книга 1. Колыбельная для Устья часть 1 (страница 9)

— Пока ничего не ясно, — сказала она. Чётко, громко, чтобы слышали все. — Полная картина будет после анализов. Гистология. Токсикология. ДНК. Это недели. Может, месяцы.

Она замолчала. Поправила ворот халата — жест усталого человека, который знает, что сейчас скажет, и не хочет этого говорить.

— Но предварительно... — она вздохнула, — предварительно могу сказать: это девочка. Или девушка. Лет пятнадцати. Плюс-минус два.

В коридоре стало тихо. Тишина была такой плотной, что её можно было резать — как лёд буром.

— Причина смерти? — спросил Глеб.

— Не готова отвечать, — сказала Ветрова. — Но могу предположить. — Она помолчала. — По состоянию тканей, по отсутствию характерных для утопления изменений... она не тонула. Она умерла до того, как оказалась в воде. Или в момент. От какого-то вещества.

— Наркотики? — спросил Юра.

— Не знаю. — Ветрова покачала головой. — Может, яд. Может, передозировка. Может, инъекция воздуха. Я не гадалка. Я возьму пробы. Кровь — то, что осталось. Ткани. Печень. Почки. Через неделю скажу точнее.

Она сняла халат — резко, одним движением — и повесила его на крючок у двери. Фартук скатала и бросила в тот же контейнер.

— А пока — это всё, — сказала она. — У меня работа. Вы свободны.

Она развернулась и ушла обратно в прозекторскую — к столу, к пакетам, к молчаливым вопросам, которые ждали ответов. Дверь за ней закрылась — не хлопнула, а аккуратно, почти нежно, встала на место.

Глеб остался в коридоре. Смотрел на закрытую дверь. В голове крутилось: «Девочка. Пятнадцать лет. Не утонула. Вещество».

— Четыре года назад, — сказал он вслух. — Где заявление о пропаже девочки-подростка? В базе — ноль. В бумагах — неизвестно. У кого спросить?

Юра молчал. Дядя Кольцо молчал. Понятые переглянулись и начали расходиться — им здесь больше нечего было делать.

— У начальника, — сказал наконец Юра. — У Багрецова. Он завтра будет. Он всё знает.

— Он всё знает, — повторил Глеб. — Или делает вид?

Он повернулся и пошёл к выходу. На лестнице остановился. Достал диктофон. Нажал запись.

— Пятнадцатое декабря, — сказал он в микрофон. — Устье, участок. Предварительное заключение судмедэксперта Ветровой М.Н.: объект — лицо женского пола, возраст около пятнадцати лет. Причина смерти — отравление или иное воздействие вещества. Точные данные — после анализов. Следов борьбы не обнаружено. Расчленение — посмертное, острым инструментом. — Он помолчал. — Дополнительно: в базе пропавших за соответствующий период — ноль записей.

Он выключил диктофон. Убрал в карман. Вышел на крыльцо.

Полярная ночь стояла на месте. Ни шагу назад. Ни проблеска рассвета. Только снег, который снова начинал падать — медленно, лениво, как будто время здесь текло иначе, чем там, наверху, где есть солнце и утро.

Глеб посмотрел на небо. Звёзд не было — их закрыли тучи.

— Пятнадцать лет, — сказал он. — Девочка. Без имени. Без заявления. Без ничего.

Он застегнул куртку. Достал сигарету — хотя не курил уже десять лет. Закурил. Дым уходил вверх, в темноту, и терялся там, где кончалась ночь и начиналось ничто.

— Я найду твоё имя, — сказал Глеб. — Обещаю.

Ветер бросил в лицо снег — ответ. Ни да, ни нет. Просто — будь осторожен. Потому что тот, кто умеет расчленять молчание, умеет расчленять и всё остальное.

Глеб бросил сигарету в сугроб. Пошёл в гостиницу.

Завтра приезжает Багрецов. Завтра будут ответы. Или не будут. Но он будет ждать. Он умел ждать.

Двадцать пять лет научили его только одному: правда не торопится. Но она приходит. Всегда. Даже если для этого нужно пройти через полярную ночь, через лёд, через пакеты на столе и через молчание тех, кто должен был говорить.

Она придёт.

Глеб знал это. Иначе зачем всё это?

Глеб сидел на том же месте, где вчера пил отвратительный кофе из пакета. Кресло под ним скрипело, напоминая, что время здесь не стоит на месте — оно ползёт, как ртуть по наклонной, тяжело и неумолимо. Участок опустел. Юра ушёл домой — отсыпаться перед сменой. Ветрова заперлась в прозекторской и не выходила уже четвёртый час. Тишина стояла такая, что слышно было, как в трубах гуляет ветер.

Глеб смотрел в окно. Там была тьма. Полярная ночь заглядывала в мутное стекло, как любопытный сосед — бесцеремонно, в упор. Он думал.

Как всё это будет.

В его голове выстраивалась схема. Девочка. Пятнадцать лет. Тело — не тело, фрагменты — найдены в реке, в километре от Сосновки. Четыре года в воде. Расчленение посмертное, инструментом — ножовка или пила. Следы вещества — яд, наркотики, неизвестно. База пропавших — пустая. Заявлений — нет. Свидетелей — старик Илья, который нашёл внука, а нашёл её. Шарф — синий, завязанный узлом — принадлежал Серёже Егорову, но оказался на её запястье.

Почему? Случайность? Или связь?

— Связь, — сказал Глеб вслух. — Всегда связь.

Он достал блокнот. Написал: «Серёжа Егоров, 12 лет, пропал 12.12.2022. Шарф — на НЕЙ. Где СЕРЁЖА?»

Вопрос, на который пока не было ответа. Тело мальчика не нашли. Только шарф. И части девочки.

Глеб закрыл блокнот. Убрал во внутренний карман куртки — туда, где билось сердце. Или где оно должно было биться.

Надо ждать Багрецова. Надо ждать анализов. Надо ждать, пока Ветрова скажет что-то ещё. Надо ждать, пока кто-то из местных не вспомнит — была ли здесь девочка-подросток, которая исчезла четыре года назад. Или не исчезала — потому что её никто не искал.

Глеб встал. Кресло облегчённо скрипнуло. Он надел куртку и вышел на холод.

Надо было пройтись. Подышать. Перестать думать — потому что мысли заводили в тупик, из которого пока не было выхода.

Он пошёл по главной улице Устья. Мимо закрытых магазинов, мимо почты, мимо доски объявлений, где под снегом угадывались старые бумажки — «продам дрова», «пропала кошка», «требуется доярка». Городок спал. Даже собаки не лаяли — вымерли, наверное, от холода и тоски.

На другой стороне Устья, в двух кварталах от участка, горел свет.

Маленькое окошко, жёлтое, живое. Над дверью — вывеска: «Устьянский вестник». Местная газета. Единственная на весь район. Глеб знал о её существовании — в каждом глухом углу есть такая: пара сотрудников, вечный дефицит бумаги, новости о том, кто родился, кто умер, и когда в сельсовете будет собрание.

Но сегодня там горел свет. И кто-то работал — в час, когда нормальные люди спят.

Глеб перешёл дорогу. Толкнул дверь — она оказалась незапертой.

Внутри было тесно. Три стола, заваленных бумагой, компьютер — древний, с кинескопным монитором, на стенах — вырезки из старых номеров, фотографии, грамоты в рамках. Пахло типографской краской, кофе и чем-то ещё — духами, дорогими, нездешними, которые никак не вязались с этой обстановкой.

За дальним столом сидела женщина.

Вера Семёнова. Двадцать восемь лет. Статная, высокая, с тёмными волосами, собранными в тугой узел на затылке, и с лицом, которое не назовёшь красивым — только интересным. Острые скулы, глубоко посаженные глаза цвета северного льда, тонкие губы, сжатые в линию, которая не сулила ничего хорошего тем, кто попадал в её объектив. На ней был дорогой шерстяной свитер — серый, с высоким воротом, — и очки в тонкой оправе, которые она поправила, когда Глеб вошёл.

— Дверь закрыта, — сказала она, не поднимая головы. Пальцы бегали по клавиатуре — быстро, уверенно, как у пианистки. — Но раз вы уже здесь — садитесь. Я занята.

Глеб не сел. Стоял у порога, разглядывая её.

— Вы — Вера Семёнова? — спросил он.

— А вы умеете читать? — она кивнула на табличку на столе: «Вера Семёнова, главный редактор». — Или так, наугад?

Глеб усмехнулся. Ему нравились такие — колючие, с характером. Они либо лучшие союзники, либо худшие враги.

— Глеб Тихонов, — сказал он. — Детектив. Я по делу.

Вера подняла голову. Посмотрела на него — долго, внимательно, как смотрят на гранку перед отправкой в печать. Оценила. Седина. Усталость. Куртка не по погоде. И взгляд — тот, который бывает у людей, видевших слишком много.

— Вы не из наших, — сказала она. — Акцент псковский. Или новгородский.

— Псковский, — подтвердил Глеб. — Я здесь проездом. Но, возможно, задержусь.

Вера откинулась на спинку стула. Скрестила руки на груди. Жест получился не оборонительный — хозяйский.

— И что за дело? — спросила она. — Убийство? Пропажа? Коррупция? У нас тут скучно, знаете ли. Люди мрут от скуки быстрее, чем от старости.

— На реке нашли тело, — сказал Глеб. — Части. Девочка-подросток. Четыре года в воде. Ни заявления, ни свидетелей, ни имени.

Вера замерла. Руки разжались. На лице — не испуг, нет. Жадный, профессиональный интерес. Глаза загорелись тем холодным огнём, который Глеб знал по лучшим следователям, с которыми работал.

— Рассказывайте, — сказала она и потянулась к диктофону на столе. — Подробно.

— Сначала вы, — Глеб сделал шаг вперёд и сел на стул напротив — без приглашения. — Я слышал, вы берётесь за любое дело как за своё. И делаете до конца.