Илья Петрухин – Устье. Книга 1. Колыбельная для Устья часть 1 (страница 11)

Она вернулась к столу. Взяла фотографию, поцеловала — в стекло, туда, где было лицо младшей. Убрала обратно в ящик. Заперла. Ключ спрятала под свитер.

Потом села за компьютер. Открыла новый документ. Напечатала заголовок:

«Пропавшие без вести. Семь лет молчания. Кто убивает детей на Севере?»

Курсор мигал. Вера смотрела на пустой экран. В голове было пусто — и одновременно слишком много всего. Слишком много боли, слишком много лет, слишком много слёз, которые она так и не выплакала.

Она начала писать. Медленно, тщательно, подбирая каждое слово, как подбирают осколки разбитой вазы — в надежде склеить, собрать, вернуть.

Но вазу не склеить. Сестру не вернуть. Осталась только правда.

И Вера решила: правда будет. Даже если ради этого придётся сжечь всё, что у неё есть — работу, репутацию, жизнь. Потому что Лисёнок заслужил правду. Заслужил имя. Заслужил, чтобы тот, кто это сделал, ответил.

— Я обещаю тебе, — сказала Вера в пустоту. — Не прощаюсь. Ещё не время.

И в этот момент — за окном, в полярной ночи — ей показалось, что кто-то смотрит. Не Глеб. Не случайный прохожий. Кто-то другой — из темноты, из снега, из того самого холода, который держал её сестру в своих объятиях семь лет.

Вера не вздрогнула. Она посмотрела в ответ — тем же ледяным взглядом, каким смотрела на всех, кто пытался встать между ней и правдой.

— Иди сюда, — сказала она темноте. — Я не боюсь.

Но темнота промолчала. Только ветер завыл громче — как будто плакал. Как будто он один понимал то, что люди предпочитали не замечать.

Вера вернулась к экрану. Пальцы застучали по клавишам — быстро, зло, неумолимо.

Она знала: это только начало. И конец будет не скоро.

Но она дождётся. Она умела ждать. Она ждала семь лет — подождут и ещё немного.

Вера не стала ждать утра. Полярная ночь не различает часов — для неё всё равно, когда ты идёшь: в полночь или в полдень, которого нет. Она накинула пальто — тяжёлое, чёрное, с широким поясом, — застегнулась до самого горла. Надела сапоги на толстой подошве. Проверила диктофон — в кармане, блокнот — в другом. Фотографию сестры оставила в ящике — не могла смотреть на неё ещё раз. Не сейчас.

Дверь редакции она не заперла. В Устье никто не запирал двери — или потому что верили в людей, или потому что брать в этих людях было нечего.

Участок находился в двух кварталах. Вера прошла их быстро — снег скрипел под ногами, как наждак, ветер хлестал по лицу, но она не пряталась. Она всегда шла прямо, не сворачивая, даже если ветер дул в лицо. Это было её правилом ещё с тех пор, когда она искала сестру.

На крыльце участка горела всё та же тусклая лампочка. Вера толкнула дверь — не позвонив, не постучав. Внутри было тихо. Юра-лейтенант спал, положив голову на сложенные руки, — его сморило прямо за столом. Чашка с остывшим чаем, клавиатура с отпечатком щеки, на мониторе — заставка с котиками.

Вера прошла мимо, не разбудив. Она знала, куда идти.

Кабинет начальника участка находился в конце коридора, за тяжёлой дубовой дверью с табличкой «Багрецов И.П.». За стеклом — темно. Но Вера знала, что он там. Ей сказали — приехал. Раньше, чем ждали. Сорвал отпуск, бросил дочь в Москве, сел в поезд и через сутки был здесь. Злой, уставший, небритый — но здесь.

Она постучала. Три раза. Коротко.

— Войдите, — раздалось изнутри. Голос низкий, хриплый, с кавказской хрипотцой — хотя Багрецов был чистокровным русским, просто прокуренным до костей.

Вера вошла.

Кабинет был большим — для Устья, конечно. Стол, сейф, стеллажи с папками. На стенах — грамоты, благодарности, фотографии с оружием и собаками. В углу — российский флаг. За столом сидел мужчина лет пятидесяти пяти, коренастый, с короткой стрижкой и тяжёлой челюстью. Глаза маленькие, тёмные, умные. Он не брился дня три, и щетина придавала ему вид человека, который только что вышел из леса — и готов завалить любого, кто встанет на пути.

Багрецов смотрел на Веру без удивления. Казалось, он ждал её.

— Семёнова, — сказал он. Не спросил — констатировал. — Главный редактор местной помойки. Садитесь. Или стоять будете?

Вера не села. Подошла к столу, положила на него руки — ладонями вниз, как делают перед боем.

— Иван Петрович, — сказала она. — Я пришла взять дело.

Он поднял бровь. Одну.

— Какое дело?

— То, что нашли в реке. Части. Девочка. Пятнадцать лет. Синий шарф.

Багрецов молчал. Достал сигарету — не спросив разрешения, закурил прямо в кабинете. Дым пополз к потолку, смешиваясь с запахом мастики и старой бумаги.

— Ты кто по жизни, Семёнова? — спросил он. — Журналистка? Следователь? Адвокат? Правдоруб?

— Я человек, которому не всё равно, — ответила Вера. — И который умеет делать свою работу. Ваши люди — не умеют. Или не хотят. Четыре года назад Ксения Смирнова пропала в Сосновке. Заявление не приняли. База пустая. Протоколов нет. А она всё это время лежала в реке. Частями.

Багрецов выпустил дым через нос. Посмотрел на Веру — долго, изучающе.

— Откуда знаешь про Смирнову?

— Я веду свой список. Семь лет. — Вера выдержала его взгляд. — В нём шестьдесят три имени. Пропавшие без вести. За десять лет. Дети. Подростки. Взрослые. Ни по одному из этих дел нет результатов. Ни одного раскрытого. Ни одного наказанного.

Багрецов медленно кивнул. Погасил сигарету о край пепельницы — не затушил, а придавил, с хрустом.

— И ты думаешь, что ты раскроешь? — спросил он. — Ты, журналистка из районной газеты, с диктофоном и блокнотом?

— Я думаю, что я хотя бы попробую, — сказала Вера. — В отличие от тех, кто должен был попробовать четыре года назад. И семь. И десять.

Повисла тишина. За стеной что-то упало — Юра, наверное, проснулся и спросонья смахнул кружку. Где-то завыла собака — тоскливо, надрывно, как по покойнику.

Багрецов встал. Подошёл к окну — спиной к Вере. Стоял так минуту, другую. Потом заговорил — не оборачиваясь:

— Ты знаешь, почему я согласился вернуться из отпуска? Не из-за трупа. Трупов я видел много. Не из-за Ветровой — она своё откатала, ей всё равно. И не из-за Тихонова — этот псих из Пскова, у него своя война.

Он повернулся.

— Я вернулся из-за тебя, Семёнова.

Вера не моргнула.

— Из-за меня?

— Я знаю, кто твоя сестра, — сказал Багрецов. — Алиса Семёнова. Пропала семь лет назад. Пятнадцать лет. Светлые волосы. Веснушки. — Он помолчал. — Я тогда был в Архангельске, в управлении. Я видел её фото. Я помню.

Вера побледнела. Но не отступила.

— И вы её не нашли, — сказала она глухо.

— Не нашли, — согласился Багрецов. — И не потому, что не искали. Искали. Но... — он запнулся, — но дело закрыли. Сверху приказ. Не спрашивай откуда. Не скажу.

Вера сделала шаг вперёд.

— А сейчас? — спросила она. — Сейчас тоже сверху приказ? Закрыть? Замолчать? Спрятать в архив?

Багрецов покачал головой.

— Сейчас — не знаю. Сейчас я ничего не знаю. Но я хочу знать. — Он сел обратно в кресло. Устало, тяжело, как человек, который нёс на себе слишком много и слишком долго. — Поэтому я согласен. Бери дело. Официально. Я дам тебе статус... — он задумался, — внештатного помощника. С правом доступа к материалам. Тихонов будет работать со мной. А ты — с ним. И с Ветровой. И с кем ещё нужно.

Вера не поверила своим ушам.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно. — Багрецов достал из стола чистый бланк, ручку. — У меня личные мотивы, Семёнова. Как и у тебя. Я тоже терял. Не сестру. Не дочь. Но терял. — Он поднял на неё глаза. — И я устал терять. Распишись здесь.

Вера взяла ручку. Расписалась — размашисто, не глядя. Лист бумаги дрожал в её пальцах.

— Вы знаете, что это может быть опасно? — спросила она.

— Знаю, — кивнул Багрецов. — И ты знаешь. Но ты всё равно идёшь.

— Иду, — подтвердила Вера.

Она взяла копию бумаги — с печатью, с подписью, с её новой, неожиданной ролью. Спрятала во внутренний карман. Посмотрела на Багрецова.

— Спасибо, — сказала она. — Я не подведу.