Илья Петрухин – Устье. Книга 1. Колыбельная для Устья часть 1 (страница 10)

— Слухи не врут, — Вера включила диктофон. Красный глазок замигал, как сердечко. — Я не бросаю. Потому что, если не я — никто. — Она помолчала, и в её голосе проскреблась горечь, которую она, впрочем, тут же спрятала. — Жизнь меня научила. Не спрашивайте как.

Глеб не спросил. Он знал этот взгляд. Так смотрят люди, у которых что-то отняли — и они поклялись себе больше никогда не терять. Даже если это чужое.

— Я хочу, чтобы вы написали, — сказал Глеб. — Не сейчас. Когда будут факты. Когда экспертиза даст имя, возраст, причину. Когда я найду, кто это сделал. — Он посмотрел ей в глаза. — Мне нужен кто-то, кто расскажет правду. Не версию следствия. Не официальную отписку. А правду. Так, чтобы её прочитали. И запомнили.

Вера молчала. Долго. Потом медленно кивнула.

— Если вы найдёте правду, — сказала она, — я её напечатаю. Даже если последний номер газеты будет. Даже если меня за это посадят.

— Сажают не журналистов, — усмехнулся Глеб. — Сажают тех, кто правду говорит.

— Я и есть правда, — ответила Вера без тени улыбки.

Она выключила диктофон. Встала. Подошла к окну — за которым была всё та же полярная ночь, снег и пустота. Полы её длинной юбки шелестели по линолеуму, как крылья.

— Вы знаете, почему я работаю здесь? — спросила она, не оборачиваясь. — В этой дыре. Среди людей, которые не читают газет. Которые не хотят знать правду даже о себе?

— Почему?

— Потому что здесь кто-то должен помнить. — Она повернулась. — Здесь пропадают люди, Глеб Тихонов. Не только сегодня. Не только четыре года назад. Всегда. И никто их не ищет. Милиция? У них бумаг нет. Область? Им плевать. Москва? Они не знают, что Устье существует. А я знаю. И я помню.

Глеб встал. Подошёл к ней — остановился рядом, глядя в то же окно, на ту же тьму.

— Сколько? — спросил он тихо. — Сколько пропавших вы помните?

— Много, — сказала Вера. — Больше, чем в базе. Больше, чем в протоколах. Я веду свой список. — Она посмотрела на него — в упор, ледяными глазами. — Хотите увидеть?

Глеб кивнул.

Вера подошла к шкафу, достала папку — толстую, потрёпанную, перевязанную бечёвкой. Положила на стол. Открыла.

Глеб увидел фотографии. Любительские, распечатанные на принтере, чёрно-белые, вырезанные из старых газет. Лица. Много лиц. Дети. Подростки. Взрослые. Под каждой — дата пропажи, место, обстоятельства. И графа «Результат» — почти везде пустая.

— Четыре года назад, — сказал Глеб. — Девочка. Пятнадцать лет. У вас есть?

Вера полистала папку. Нашла страницу — протянула.

Фотография. Девушка. Светлые волосы, улыбка — открытая, смелая. Глаза живые, с огоньком. И подпись: «Смирнова Ксения, 15 лет. Пропала 10 декабря 2022 года. Посёлок Сосновка. Заявление не принимали — „сама ушла, ещё вернётся“».

Глеб взял фотографию. Пальцы чуть дрожали — не от холода.

— Ксения, — сказал он. — Это она.

— Не знаю, — ответила Вера. — Экспертиза покажет. Но я знаю, что она не вернулась. И никто её не искал. Кроме меня. — Она забрала фотографию, бережно вложила обратно в папку. — Я ездила в Сосновку. Разговаривала с соседями. С одноклассниками. Все говорили: «Ксюша была хорошая. Училась. Мечтала уехать в город. А потом — пропала. Мать плакала, но не заявляла. Боялась? Не знаю».

— Мать жива?

— Умерла. Через год. Сердце. Или не сердце. — Вера пожала плечами. — Здесь быстро умирают от того, что не лечат.

Глеб молчал. Смотрел на папку, на лица, на пустые графы «Результат». Столько лет. Столько имён. И ни одного ответа.

— Вы сделаете это, — сказал он. Не вопрос — утверждение.

— Я всегда делаю, — ответила Вера. — Это всё, что у меня есть.

Она закрыла папку, убрала в шкаф. Повернулась к Глебу.

— Когда будут новости — звоните. У меня есть телефон. И связь бывает. Иногда.

— Я позвоню, — сказал Глеб. — И приду.

Он направился к двери. На пороге обернулся.

— Вера, — сказал он. — Вы сказали, жизнь вас убила. Как это?

Она не ответила. Только сжала губы — в ту же тонкую, холодную линию.

— Уходите, — сказала она. — Мне работать.

Глеб вышел. Дверь за ним закрылась — на этот раз с щелчком. Он постоял на крыльце, глядя на вывеску «Устьянский вестник». Свет в окне горел — Вера вернулась к клавиатуре, к своим статьям, к своей правде, которую она собирала по крупицам, как мозаику, в которой всегда не хватало главного куска.

Глеб пошёл в гостиницу. В голове крутилось: Ксения. Пятнадцать лет. Пропала 10 декабря. Через два дня — Серёжа. Два ребёнка. Один посёлок. Одна река. И тишина.

— Связь, — сказал он в темноту. — Всегда связь.

Полярная ночь не ответила. Но Глебу уже не нужны были ответы — нужны были доказательства.

Он знал, где их искать. И знал, с кем.

Вера Семёнова. Женщина, которую убила жизнь. Но которая всё ещё работала. Потому что для неё это был единственный способ остаться живой.

Глеб понимал это. Лучше, чем кто-либо.

Вера стояла у окна, пока Глеб не растаял в полярной ночи. Сначала его фигура — сутулая, быстрая, не по-зимнему лёгкая — ещё угадывалась в свете редких фонарей. Потом её съела темнота. Только снег, летящий горизонтально, напоминал, что мир за стеклом не остановился — он дышал, выл, жил своей тяжёлой, замёрзшей жизнью.

Она не отошла. Стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу, пока на коже не выступил иней. Потом медленно, как во сне, развернулась и подошла к столу.

Ящик — нижний, запертый на ключ, который она носила на шнурке под свитером. Ключ был маленький, тёплый от тела. Вера вставила его в скважину, повернула — механизм щёлкнул сдавленно, будто извиняясь.

Внутри лежала одна-единственная фотография.

Она достала её осторожно, кончиками пальцев, как достают из огня — не себя, кого-то другого. Бумага за семь лет пожелтела, края поистрепались, но изображение не выцвело. На нём были две девушки.

Одна — старшая. Двадцать один год. Тёмные волосы, острые скулы, глаза-льдинки. Вера. Она стояла, обняв за плечи младшую, и улыбалась — той редкой, настоящей улыбкой, которая потом исчезла навсегда.

Вторая — младшая. Пятнадцать. Светлые, почти белые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Лицо круглое, мягкое, с веснушками и ямочками на щеках. Глаза — огромные, серые, с искрой. Такие глаза бывают у щенков, у маленьких детей и у тех, кто ещё не знает, что мир умеет убивать.

На младшей — синий шарф.

Грубый, шерстяной, завязанный узлом. Тот самый. Который сегодня утром Ветрова достала из пакета и положила на алюминиевый стол.

Вера смотрела на фотографию. Молча. Долго. Губы её шевелились, но звука не было — она разучилась плакать семь лет назад, когда в дом вошли люди в форме и сказали: «Ваша сестра ушла из школы и не вернулась. Будем искать».

Искали три дня. Потом неделю. Потом месяц. Потом — перестали.

Вера искала сама. Объездила пол-области. Печатала листовки на свои деньги, расклеивала по столбам, раздавала водителям дальнобойщикам, почтальонам, охотникам. Никто ничего не видел. Никто ничего не знал. Лисёнок — так Вера звала сестру за рыжие веснушки и повадку наклонять голову, когда слушала — просто исчез. Как сквозь землю провалилась.

Или сквозь лёд.

— Вот мы с тобой и встретились, — сказала Вера вслух. Голос был ровным, чужим — будто не она говорила, а кто-то другой, кто жил внутри неё все эти годы и ждал своего часа. — Лисёнок. Сестрёнка.

Она провела пальцем по стеклу, закрывающему фотографию. По лицу младшей. По веснушкам. По шарфу.

— Ты пропала семь лет назад, — продолжала она. — А сегодня тебя нашли. Не целиком. Частями. Подо льдом. В чужой реке, в чужом посёлке, за сотню километров от дома.

Вера замолчала. В комнате было тихо — только гудел старый компьютер и где-то за стеной капала вода из прорванной трубы. Кап. Кап. Кап. Как секундомер. Как обратный отсчёт.

— Как же ты могла уйти из дома и не вернуться? — спросила она у фотографии. — Ты же обещала. Ты сказала: «Вер, я только до школы и обратно. Купим мороженое и придём». А сама...

Она не договорила.

Положила фотографию на стол — лицом вверх. Села в кресло. Сняла очки, положила рядом. Провела ладонями по лицу — раз, другой, третий, словно пыталась стереть с себя семь лет, семь зим, семь тысяч вопросов без ответов.

— Экспертиза, — сказала она. — Ветрова сказала — девочка. Пятнадцать лет. — Она усмехнулась — горько, беззвучно. — Пятнадцать. Тебе бы сейчас было двадцать два. Ты бы закончила университет. Может, вышла замуж. Может, родила бы детей, и я была бы тётей. А ты... ты лежала в реке. Четыре года. Или семь? Они не знают. Я не знаю. Никто не знает.

Она встала. Подошла к окну — снова. Но Глеба уже не было. Только снег, ветер и чёрное небо, в котором не горело ни одной звезды.

— Он найдёт, — сказала она себе. — Тихонов. Он найдёт того, кто это сделал. Я ему помогу. А потом... потом я напишу статью. Такую, что её прочитают все. От Москвы до самого дальнего посёлка. И те, кто молчал, — заговорят. И те, кто прятал правду, — сгниют в своих кабинетах. Как ты — в реке.