Илья Петрухин – Устье. Книга 1. Колыбельная для Устья часть 1 (страница 8)

Перед ним стояла женщина. Лет шестидесяти — или семидесяти, в этом возрасте северные женщины уже не стареют, только твердеют, как старая сосна. Седая, коротко стриженная, в чёрных брюках и тёплом свитере — грубой вязки, с высоким воротом. Поверх свитера — распахнутый пуховик, на плече — большая сумка из плотной кожи, потёртой на углах. В руках — термос.

— Живой? — спросила она. Голос низкий, прокуренный, но не хриплый — сухой, как прошлогодний лист. — А то я уж думала, зря ехала. Труп на трупе.

Глеб сел. Голова кружилась, в ушах шумело — отголоски речного сна. Он потёр лицо ладонями. Щетина за ночь превратилась в наждак. Пальцы не слушались — всё ещё холодные, даже в тёплом номере.

— Маргарита Николаевна? — спросил он. И сам удивился, как сипло звучит его голос.

— Она самая, — женщина поставила термос на тумбочку, скинула сумку на пол. — Ветрова. Судебно-медицинский эксперт. Бывший. Но это не важно. Важно, что я приехала, а вы спите, а материал ждёт. — Она посмотрела на часы — старые, механические, на кожаном ремешке. — Через час я в прозекторской. Хочу, чтобы вы там были.

Глеб моргнул. Спросонья он ничего не понимал. Толчок, голос, термос — всё это казалось продолжением сна.

— Как вы меня нашли? — спросил он.

Ветрова усмехнулась — уголком рта, без тепла.

— В Устье одна гостиница. А в гостинице — один постоялец, который не местный и приехал среди ночи. Я спросила у администратора — тётя Зина сказала: «Только этот, в третьем номере. Пьёт один, не буянит». — Она кивнула на кровать. — Пьёте, кстати?

— Пью, — сказал Глеб. — Но не один. С правдой.

Ветрова хмыкнула. Разлила кофе из термоса в пластиковый стаканчик — даже не спросив, хочет ли он. Протянула. Глеб взял. Кофе был настоящий — чёрный, густой, с запахом кардамона и злости.

— Запись вашу слушала, — сказала Ветрова, пока он пил. — В поезде. Старик — Илья Егоров. Тяжёлый случай. Таких не обманешь.

— Я не обманываю, — сказал Глеб.

— Я не про вас, — она взяла стул, стоявший у стены, придвинула к кровати, села. — Я про того, кто это сделал. Старик говорит — не сам упал. Старики редко ошибаются. Особенно когда внука теряют.

Глеб допил кофе. Стаканчик сжал в кулаке — пластик хрустнул.

— Что скажете? — спросил он. — До вскрытия. По первым признакам. Что это? Мужчина? Женщина? Один? Не один?

Ветрова смотрела на него долго, пристально, как смотрят рентгеном — сквозь кожу, сквозь кости, сквозь двадцать пять лет оперативной работы.

— Не торопите, — сказала она. — Я вам не гадалка. Я врач. Я посмотрю. Потом скажу. — Она встала. Поправила сумку на плече. — Через час. В подвале участка. Там у них морг. Не спрашивайте, почему морг в участке — это Устье, тут всё в одном здании. Придёте?

— Приду, — сказал Глеб.

— Тогда я пошла. — Ветрова направилась к двери, но на пороге остановилась. Обернулась. — Глеб Павлович. Вы много дел видели. Я знаю. Я читала ваши отчёты. Некоторые. Те, что дошли до Архангельска. — Она помолчала. — Вы не боитесь того, что увидите?

Глеб поднялся с кровати. Ботинки скрипнули — на полу остались мокрые следы от подтаявшего снега.

— Я боюсь, — сказал он. — Того, чего не увижу.

Ветрова кивнула. Как будто только этого и ждала.

— Через час, — повторила она и вышла. Дверь за ней закрылась без звука — она умела уходить бесшумно, как все, кто привык работать с мёртвыми.

Глеб остался один. Стоял посреди номера, смотрел на пустой стаканчик, на термос, забытый на тумбочке. Взял его — тяжёлый, ещё тёплый. Отвинтил крышку, налил остатки. Выпил залпом.

Потом пошёл в душ. Воды не было — горячей точно. Умылся ледяной из крана, растёр лицо, шею, руки. Холод отрезвил, прогнал остатки сна.

Он посмотрел в зеркало. Из него смотрел мужчина пятьдесят лет — с сединой, с морщинами, с глазами, которые видели слишком много. Но взгляд был ясный. Живой.

— Ну что, — сказал он своему отражению. — Пошли.

Он надел куртку, намотал шарф, сунул в карман диктофон, блокнот, ручку. Проверил — работает ли фонарик. Работал.

Глеб вышел из номера. Коридор гостиницы «Северная» был тёмен и узок, пахло махоркой и капустой. На лестнице он встретил тётю Зину — грузную женщину в халате, с бигудями на голове.

— Барыня ваша ушла, — сказала она. — Спросила, где участок. Я показала.

— Спасибо, — сказал Глеб и вышел на улицу.

Мороз ударил в лицо. Снег не падал — небо было чистым, звёздным, но солнца всё равно не было. Полярная ночь стояла над Устьем, как крышка гроба.

Глеб пошёл к участку. Быстро. В голове крутилось: «Через час. Подвал. Морг. Пальцы. Шарф. Правда».

Он не знал, что увидит. Но знал, что должен это увидеть.

Потому что мёртвые не говорят. Но их тела — говорят. Шёпотом. Тканью. Костями. Узлами, завязанными намертво четыре года назад.

И сегодня у этого шёпота появится голос.

Маргариты Николаевны Ветровой.

Глава 2 Список

Подвал участка пах смертью. Не той театральной, карболкой и формалином, а настоящей — сладковатой, тягучей, с привкусом речной воды и гниющих водорослей. Здесь, внизу, полярная ночь не имела значения — электрический свет резал глаза жёлтым, безжалостным, выдирая из полумрака каждый шов на плитке, каждое пятно на старом алюминиевом столе.

Прозекторская была тесной. Стол посередине, шкафы с инструментами, раковина с ржавыми подтёками, холодильная камера в углу — древняя, ещё советская, с облупившейся эмалью. В воздухе висела тишина, которую не нарушали даже редкие шаги — все, кто был в участке, затаились наверху, не решаясь спуститься.

Кроме Глеба. Он стоял у стены, прислонившись спиной к холодному кафелю, и смотрел.

На столе — пакеты. Те самые. Шесть. Семь. Глеб сбился со счёта. Они лежали ровными рядами, как хирургические инструменты перед операцией. Сквозь мутный полиэтилен угадывались очертания — округлые, бесформенные, страшные в своей непонятности.

Ветрова вошла, не здороваясь. Скинула пуховик на единственный стул, надела халат — застиранный, с чужого плеча, но чистый. Поверх — фартук. Потом перчатки — двойные, синие. Респиратор — она закрепила его на шее, пока не нужен.

— Выйдите все, — сказала она, не оборачиваясь. — Я позову.

В комнате, кроме Глеба, никого не было. Но она сказала это на всякий случай — для тех, кто мог стоять за дверью. Глеб не вышел. Остался у стены, сложив руки на груди.

Ветрова покосилась на него — и промолчала.

Она начала с первого пакета. Того, что вынули из проруби самым первым, — с пальцами. Разрезала полиэтилен аккуратно, почти ювелирно, будто вскрывала конверт с секретным письмом. Содержимое переложила на стол — на чистую клеёнку, расстеленную заранее.

Пальцы. Пять. Маленькие, тонкие, с длинными ногтями — когда-то они были ухоженными, но вода и время сделали своё: ногтевые пластины отслоились, кожа сморщилась, приобрела перламутровый, неживой оттенок. Пальцы были сложены — не в молитве уже, а просто так, как застыли, когда вода унесла тепло.

Ветрова склонилась над ними. Не касаясь — пока. Просто смотрела. Потом достала лупу — старую, с потёртой оправой — и принялась изучать каждый палец отдельно. Подногтевые пространства. Сгибы. Подушечки.

— Чисто, — пробормотала она себе под нос. — Ничего. Вода смыла.

Она отложила пакет с пальцами в сторону — на отдельный лоток. Взяла следующий. Тот, что с маркировкой «Объект №2. Верхняя конечность, предположительно правая».

Рука. От плеча до локтя и чуть ниже — до середины предплечья. Кожа серая, набухшая, с характерной «гусиной» текстурой — долгое пребывание в воде. Ветрова повернула руку, осмотрела со всех сторон. Лупа. Свет. Тишина. Только её дыхание — ровное, спокойное, как у спящей.

— Здесь, — сказала она вдруг. Глеб не понял — себе или ему. — Локтевой сустав. Следы расчленения. Не животные. Не гниение. Инструмент. — Она подняла глаза на Глеба. — Острый. Возможно, ножовка по металлу. Или мясницкая пила. Зуб мелкий.

Глеб кивнул. Слова застревали в горле — он не был брезглив, но то, что лежало на столе, не должно было лежать там. Не должно было существовать вовсе.

Ветрова работала дальше. Пакет за пакетом. Фрагмент за фрагментом. Она не торопилась — каждый кусок осматривала под лупой, ощупывала через перчатки, нюхала — да, нюхала, потому что запах мог сказать больше, чем микроскоп. Иногда она что-то бормотала — названия костей, мышц, суставов. Иногда молчала подолгу, глядя на очередную часть, и Глебу казалось, что она разговаривает с ними — без слов, на том языке, который понимают только мёртвые и те, кто согласился стать их голосом.

Время тянулось. Час. Два. Глеб не садился — стоял, прислонившись к стене, и смотрел. В голове крутилось: «Кто ты? Как тебя зовут? Кто это сделал?»

Ветрова закончила с последним пакетом. Выпрямилась — спина хрустнула. Сняла перчатки — бросила в красный контейнер для биологических отходов. Респиратор так и висел на шее — она не надела его ни разу.

— Всё, — сказала она. Голос был усталым, но ровным. — Можете заходить.

Она вышла в коридор — Глеб за ней. Там уже ждали. Юра-лейтенант, прижавшись к стене. Дядя Кольцо — он каким-то чудом проник в участок и стоял у двери, сдвинув ушанку на затылок. Ещё двое — понятые, наверное, или просто местные, которые учуяли запах правды.

— Ну? — спросил Юра. Голос дрожал.

Ветрова посмотрела на него. Потом на Глеба. Потом на всех остальных.