Илья Петрухин – Устье. Книга 1. Колыбельная для Устья часть 1 (страница 7)

До «Северной» оставалось два квартала. Гостиница оказалась двухэтажной развалюхой с неоновой вывеской, у которой не горела половина букв. «С верная». Глеб взял номер, заплатил за сутки, поднялся по скрипучей лестнице.

В номере пахло сыростью и старыми сигаретами. Кровать продавлена, на окне — иней с внутренней стороны. Глеб не раздеваясь, лёг поверх одеяла. Папку положил рядом.

Закрыл глаза.

Перед ними — прорубь. Пальцы. Синий шарф.

И голос старика: «Он не сам туда упал».

— Знаю, — сказал Глеб в потолок. — Я знаю.

Полярная ночь за окном не отвечала.

Она только ждала. Как и все они. Как пакеты на льду. Как старик на крыльце. Как эксперт из Архангельска, которая ехала сейчас в поезде, ещё не зная, что везёт с собой не столько знания, сколько последнюю надежду.

Глеб уснул. Но спал плохо — сжав в кулаке синий шарф, которого в комнате не было.

Которого не было нигде — только в памяти реки, в протоколах, в узле, завязанном намертво четыре года назад.

Глеб сидел в кресле — деревянном, скрипучем, с продавленным сиденьем, которое помнило задницы трёх поколений участковых. Подлокотники исцарапаны, на одном — след от кружки, на другом — выжженная сигаретой надпись: «Коля + Лена». Романтика устьянского правопорядка.

Перед ним на столе — кружка. Не казённая, своя, прихваченная из номера: глиняная, с трещиной на дне, на боку — стёршийся рисунок то ли волка, то ли собаки. Глеб насыпал кофе из пакета — растворимый, дешёвый, с запахом желудей и типографской краски. Залил кипятком из титана. Размешал авторучкой.

Кофе был отвратительный. Он выпил его залпом, не морщась, — за двадцать пять лет в розыске Глеб разучился различать вкусы. Горячо, горько, кофеин — всё, что нужно.

Лейтенант — его звали Юра, Юрий Сергеевич Коновалов, двадцать семь лет, холост, из местных — сидел напротив, за своим столом, и вертел в руках зажигалку. Красную, дешёвую, с логотипом заправки. Щёлкал. Щёлкал. Щёлкал.

— Так что насчёт базы? — спросил Глеб, отставляя пустую кружку. — Пропавшие. Четыре года назад. Не только Серёжа. Все. Дети. Подростки. По району, по области. Архангельская, Вологодская, Псковская — моя, я по ней сам знаю, но ваша — давайте.

Юра перестал щёлкать. Вздохнул. Открыл ноутбук — древний, с треснувшим корпусом и клавиатурой, где стёрты буквы «А», «О» и «Е». Застучал по клавишам двумя пальцами — методично, как дятел.

— База у нас... — начал он и запнулся, подбирая слово, — своеобразная. Федеральная, да. Но в неё вносят не всегда. Если ребёнок нашёлся быстро — могут и не вносить. Если не нашёлся — вносят, но... — он понизил голос, — у нас район глухой. Интернет через раз. Сбой был два года назад. Полбазы потеряли.

Глеб молчал. Смотрел на лейтенанта, который под его взглядом съёживался, как улитка под солью.

— Потеряли? — переспросил Глеб.

— Ну, не потеряли, — поправился Юра. — Зависло. Восстановили частично. Могло что-то пропасть.

— Что-то. Или кто-то.

Юра промолчал. На экране ноутбука загружалась база — медленно, строчка за строчкой, как телеграмма из прошлого века.

— Четыре года назад, — сказал он наконец. — Временной диапазон: декабрь-январь. Ваш регион и соседние. Дети до восемнадцати. — Он снова застучал по клавишам. — Пусто.

— Как пусто? — Глеб привстал в кресле.

— Пусто, — повторил Юра и развернул экран. Глеб увидел таблицу: четыре колонки, ноль строк. — Ни одного заявления о пропаже ребёнка в этот период. По Архангельской области. Вообще.

— А по факту? — Глеб не сел обратно. Стоял, упершись кулаками в стол. — Вы же знаете. На словах. Кто пропадал? Кого искали? Водолазы приезжали? Облавы делали? Вы же здесь живёте.

Юра побледнел. Не от страха — от бессилия.

— Я три года здесь, — сказал он тихо. — А до меня — другие были. Старший лейтенант Вересов. Он вёл все дела. Он и... — Юра запнулся, — он и базу вносил. Или не вносил. Я не знаю. Он уехал, а бумаги... бумаги, наверное, в архиве. В Архангельске.

Глеб сел обратно. Кресло скрипнуло, как живое.

— Значит, так, — сказал он ровным, жёстким голосом. — Вы звоните в Архангельск. В архив. И узнаёте, есть ли дела о пропавших детях за этот период. Не по базе — по бумагам. По картотеке. Старой. Которая не зависает.

— Я не могу, — Юра развёл руками. — У меня доступа нет. Только начальник может запрос сделать. Или Серебров, но он...

— В Архангельске, знаю, — перебил Глеб. — А начальник где?

Юра вздохнул. Посмотрел на календарь с котиками — там, где был обведён кружком какой-то день.

— В отпуске, — сказал он. — В Москве. У дочери. Две недели ещё должен был быть. Но... — он покосился на телефон, который молчал, — ему уже звонили. Серебров звонил. Сказал, чтобы срочно возвращался. Сорвали отпуск.

Глеб представил: московская квартира, тёплые тапки, борщ, внуки. И звонок. «Иван Петрович, у нас тут труп. Вернее, части. Ребёнок. Синий шарф. Приезжайте». И человек собирается, проклиная всё на свете, и летит через всю страну — в полярную ночь, в Устье, в этот забытый богом участок с продавленными креслами.

— Недовольный будет, — сказал Юра и усмехнулся — грустно, беззлобно. — Очень недовольный. Он вообще не любит, когда его дёргают. А тут — из Москвы, ради... — он не договорил.

— Ради ребёнка, — закончил Глеб. — Который четыре года пролежал в реке.

Юра опустил глаза. Зажигалка в его руках щёлкнула в последний раз и замолчала.

— Когда приедет? — спросил Глеб.

— Завтра к вечеру. Поездом. Из Москвы до Архангельска, потом — на попутке. Или мы встретим. Я пошлю кого-нибудь.

— Не надо, — сказал Глеб. — Я встречу. Мне с ним поговорить нужно. До того, как он сядет в кресло и начнёт орать.

Юра поднял глаза. Посмотрел с уважением — смешанным со страхом.

— Вы смелый, — сказал он. — Иван Петрович Багрецов. Бывший опер. Волк. Он таких, как вы... — Юра запнулся, — ну, он не любит, когда лезут.

— Я не лезу, — сказал Глеб. — Я иду. По следу.

Он встал. Кружку с остатками кофе сполоснул в раковине — вода текла ледяная, ржавая. Поставил на стол — пусть сохнет.

— Я в гостинице, — сказал он. — Если что-то срочное — звоните. Телефон у вас есть.

— Есть, — кивнул Юра. — Только связи у нас... то есть, нет.

— Знаю. Я приду сам.

Глеб надел куртку, намотал шарф — свой, серый, без узлов. На пороге обернулся.

— Юра, — сказал он. — Вы тут один. За всех. Держитесь. И если кто-то придёт — с вопросами, с интересом, незнакомый — звоните. Даже если связи нет. Идите пешком. В гостиницу. Ко мне.

— Думаете, кто-то придёт? — голос у лейтенанта дрогнул.

— Не знаю, — честно сказал Глеб. — Но после того, как нашли то, что нашли, — могут. Люди не любят, когда прошлое всплывает. Буквально.

Он вышел. Дверь за ним закрылась — с протяжным стоном, как умирающий лось.

На крыльце его встретил мороз. Крепкий, под тридцать — такой, что ноздри слипались. Снег перестал — небо расчистилось, и звёзды висели низко-низко, почти на плечах. Полярная ночь дышала в лицо, и дыхание это было мёртвым.

Глеб пошёл в гостиницу. Быстрым шагом, не оглядываясь.

В голове крутилось: «Ничего нет в базе». Четыре года. Ребёнок в реке. Ни одного заявления. Или есть, но их спрятали. Или не внесли. Или Вересов. Или Багрецов. Или кто-то третий, кто не хотел, чтобы эти дети существовали на бумаге.

Существовали — вообще.

— Ну ничего, — сказал Глеб звёздам. — Я вас найду. Всех.

Звёзды молчали. Им было холодно. Им было всё равно.

Но Глебу — не было. И это, пожалуй, было единственным теплом во всей этой бесконечной ночи.

Глеб провалился в сон, как в прорубь — резко, без всплеска. Вчерашний кофе, бессонная ночь, холод, который вытянул из костей последнее тепло, — всё это навалилось разом, перекрыло кислород, и он отключился прямо в одежде, на продавленной кровати, даже не скинув ботинки.

Снилось ему что-то тяжёлое, липкое. Река. Лёд. Пальцы, которые шевелятся под водой, складываются в молитву, разжимаются, снова складываются. Синий шарф плывёт по течению, но не уплывает — возвращается, обвивает шею, душит. Глеб хотел закричать, но не мог — рот заполнила вода, холодная, чёрная, с привкусом железа и времени.

Он проснулся от толчка.

Не резкого, нет — осторожного, почти врачебного. Кто-то тронул его за плечо, и этот кто-то пах формалином, мылом и ещё чем-то далёким, больничным, из другой жизни.

Глеб открыл глаза.