Илья Петрухин – Устье. Книга 1. Колыбельная для Устья часть 1 (страница 5)

Глеб поднялся. Оглянулся на берег. Там, за чёрной стеной сосен, угадывались огни — Сосновка. Десять домов, магазин, старая школа и кладбище. Там жил Илья. Там ждали — четыре года — и, наверное, уже не ждали.

— Я схожу туда, — сказал он сам себе. — Завтра. Сегодня уже поздно.

Но сам знал: для правды никогда не поздно. Просто иногда нужно дать ей вылежаться. Как тесту. Как ране.

Он достал телефон. Сети не было — ни одной палочки. Но часы работали: половина четвёртого утра. Полярная ночь не думала кончаться. Она только начиналась — по-настоящему, глубоко, с тем холодом, который пробирается не под куртку, а под рёбра, к самому сердцу.

Глеб застегнулся. Включил фонарь. Пошёл к тарахтелке.

Дядя Кольцо спал, приоткрыв рот. Глеб постучал в стекло — костяшкой, негромко. Мужик вздрогнул, открыл глаза мутные, непонимающие.

— Чё? — спросил он спросонья. — Уже?

— Нет ещё, — сказал Глеб. — Отвези меня в Сосновку. К дому Ильи Егорова.

— Сейчас? — дядя Кольцо поёжился, потянулся, хрустнул шеей. — Чё ты там не видел? Мужик и так настрадался.

— Я знаю, — сказал Глеб. — Поэтому и надо.

Двигатель завёлся не с первой попытки — чихнул, кашлянул, зарычал. Фара мигнула и загорелась — жёлтым, усталым светом. Глеб сел на пассажирское сиденье. Тарахтейка развернулась на льду — хруст, скрежет, облачко сизого дыма.

И поехала к берегу.

Глеб смотрел в окно. Там, за стеклом, проплывали оранжевые вешки — последние свидетели. Потом чёрная вода. Потом край льда. Потом снег. И деревья.

Полярная ночь смотрела на него глазами без зрачков.

А впереди, в Сосновке, в старом доме на краю деревни, сидел на лавке Илья Егоров и смотрел в одну точку. Он не плакал. Он ждал. Сам не зная чего.

Может быть — Глеба. Может быть — ответа. Может быть — просто конца этой ночи, которая не кончалась уже четыре года.

Тарахтейка заскрипела по ухабам сосновской «улицы» — так, наверное, выглядит дорога на кладбище: колдобины, вымерзшие лужи, торчащие из-под снега корни. Дома стояли чёрные, без единого огня. Только в одном — в самом крайнем, с покосившимся крыльцом и ставней набекрень — горел свет. Жёлтый, слабый, похожий на пламя свечи в подвале.

Илья сидел на нижней ступеньке. Тулуп расстёгнут, шапка съехала на затылок. Голый лоб подставлен морозу — седые волосы шевелит ветер, и кажется, будто старик сам превращается в снег, в иней, в часть этой бесконечной ночи. Он не смотрел на дорогу, не смотрел на подъехавшую тарахтелку. Смотрел вверх.

Там, над крышами, над трубами, над чёрными макушками сосен, горели звёзды. В полярную ночь их не должно быть видно — но сегодня небо расчистило, и они висели низко, крупные, холодные, как льдины. Старик считал их, что ли. Или прощался.

Глеб выключил фонарь. Вышел из машины, хлопнул дверцей — звук получился глухой, нерезкий, будто кто-то уронил мешок с ватой. Дядя Кольцо остался в кабине, отвернулся к окну — не лез.

— Илья Егорович? — Глеб подошёл, остановился в двух шагах, не ближе. — Можно?

Старик не повернул головы. Помолчал. Потом сказал — негромко, но в морозном воздухе каждое слово звенело, как удар по стеклу:

— А ты кто таков?

— Глеб Тихонов. Детектив. Из Пскова. Меня следователь позвал. Посмотреть.

— Посмотреть, — повторил Илья. И усмехнулся — уголком рта, горько, беззвучно. — Глаза у всех есть. А видеть некому. Четыре года я смотрел. В эту реку. В эти льды. В проруби. Не видел ничего. А сегодня — увидел. — Он перевёл взгляд на Глеба. Глаза у старика были светлые, выцветшие, как старое небо. — Думаешь, повезло?

— Не знаю, — честно сказал Глеб. — Расскажите. Как было.

Илья помолчал. Закурил — достал из кармана смятую пачку «Примы», зажигалку, которая чихнула трижды, прежде чем дала огонь. Спина у него была прямая — не по-стариковски, а по-солдатски. Или по-потерянному — когда уже всё равно, сломаешься или нет.

— Вышел я затемно, — начал он. Голос ровный, только иногда даёт трещину, как лёд под грузом. — Как всегда. Бур взял, багор, фонарь. Пошёл на то место, где в прошлый раз щука брала. Там, за островком, где глубина. Лёд — во! — он показал рукой — толщиной с ладонь до локтя. — Крепкий. Я начал бурить. Первая лунка — вода. Вторая — вода. А третью... третью не добурил.

Он замолчал. Затянулся — дым ушёл вверх, смешался со звёздами.

— Треск, — сказал Илья. — Не как лёд ломается. По-другому. Живой треск. Снизу. Я отшатнуться не успел — вода пошла. Не из лунки — вокруг неё. Как будто там, внизу, кто-то толкнул. Изнутри.

Глеб стоял не двигаясь. Руки в карманах, но не от холода — чтобы не скрестить их на груди, не закрыться. Слушал.

— Я фонарь опустил, — голос старика стал тише, почти шёпотом. — Глупо. Зачем? Всё равно не увидишь. Но опустил. И свет... свет упал на пальцы. Маленькие. Белые. Сложенные вот так, — он сложил свои — узловатые, синие, с кривыми ногтями — ладони вместе, как для молитвы. — И шарф. Синий. Его шарф. Я его узнал сразу. Я его вязал. Нет, не я. Мать вязала. А я... я узел завязал. Намертво. Чтоб не слетел. Дурак.

Илья замолчал. Докурил, бросил окурок в снег, где тот зашипел и погас.

— Я крестился, — сказал он. — Не закричал. Не заплакал. Просто сел. И всё. Потом телефон набрал. Сто двенадцать.

— Вы видели лицо? — спросил Глеб. — Или только пальцы?

— Только пальцы, — глухо ответил старик. — И шарф. Свет падал сверху. Лицо в тени было. Или его не было вовсе. Я не знаю. — Он поднял на Глеба глаза. — Ты мне скажи. Оно есть? Лицо?

Глеб выдержал взгляд. Не отвёл.

— Части, — сказал он. — Много частей. Экспертиза скажет. Пока не ясно.

Илья кивнул. Без боли — с какой-то страшной, животной покорностью.

— Я ждал, — сказал он. — Четыре года ждал, что найду. Или хоть кто-то найдёт. Думал — приедет милиция, скажет: «Ваш внук в больнице, отбился, потерял память». Или мёртвого найдёт — я и то готов был. Готов был. А оно вон как... частями. В воде. Подо льдом.

Глеб молчал. В кармане он нащупал диктофон — маленький, старенький, на батарейках. Достал. Показал Илье.

— Запишу? — спросил. — Чтобы не забыть. Для дела.

Старик посмотрел на диктофон, как на змею. Потом махнул рукой — делай.

— Когда вы поняли, что это Серёжа? — спросил Глеб, включая запись. Красный глазок замигал в темноте.

— Сразу, — сказал Илья. — Как шарф увидел. Больше некому. Только у него такой был. Мать связала — синий, из овечьей шерсти, грубый. Он его не снимал. Ни летом, ни зимой. Смеялись все: «Серёжа, ты как девчонка, в шарфе ходишь». А он... он стеснялся, но не снимал. Потому что мать. Потому что она уехала, а шарф остался.

— Куда уехала?

— В Архангельск. Работать. Сказала — на полгода. Потом — ещё. Потом перестала звонить. А Серёжка ждал. Каждый день на дорогу выходил. Шарф этот надевал — и ждал. — Илья замолчал. Голос у него сел, превратился в хрип. — И дождался.

— Когда он пропал?

— Двенадцатого декабря. Двадцать второго года. Вышел из дома — и всё. Я на работу ушёл — на ферму, скотину кормить. Вернулся — нету. Искали всем посёлком. Облаву делали. Вертолёт прилетал. Водолазы... но тогда не нашли. А сегодня — нашёл. Я сам.

Илья замолчал. Долго. Смотрел на звёзды. Глеб не торопил.

— Вы кого-то подозревали? — спросил он наконец. — Соседей? Приезжих?

— Всех, — сказал Илья. — И себя. Думал — может, убежал. Замёрз. В сугроб упал. Или в полынью. Только полыньи тогда не было. Лёд встал в ноябре, крепкий был.

— А сейчас? — Глеб сделал шаг ближе. — Сейчас вы кого думаете?

Старик повернулся к нему. Глаза — пустые, выжженные. Но в глубине — что-то тлело. Не надежда. Злость.

— Я думаю, — сказал он медленно, — что он не сам туда упал. Умел он плавать. И лёд не ломался в декабре. Его туда... положили. Или бросили. Или... — он не договорил.

Глеб кивнул. Выключил диктофон.

— Я всё записал, Илья Егорович. Спасибо. Завтра приедет эксперт из Архангельска. Специалист. Она посмотрит... то, что нашли. И скажет точно — кто это. Мужчина, женщина. Возраст. Причина смерти. Время.

— Она вернёт его мне? — спросил старик. — Целиком?

Глеб не нашёлся, что ответить. Промолчал.

— Я пойду, — сказал он. — Вы заходите в дом. Холодно.

Илья усмехнулся. Опять посмотрел на звёзды.

— А там тепло? — спросил он. — В доме? Четыре года я грею. Печку топлю. А он там, в реке. Без тепла. Частями.

Глеб повернулся и пошёл к тарахтелке. Спиной чувствовал взгляд старика — не тяжёлый, нет. Пустой. Как прорубь. Как эти четыре года. Как ответы, которых ещё нет.

Он сел в кабину. Дядя Кольцо молча завёл двигатель. Тарахтейка развернулась, чихнула и покатила обратно — к трассе, к оцеплению, к пакетам на льду, к ожиданию.

Глеб достал диктофон. Прокрутил запись. Голос Ильи — сухой, как наждак — говорил о шарфе, о звёздах, о том, что умереть можно по частям, даже если ты ещё дышишь.