Илья Петрухин – Устье. Книга 1. Колыбельная для Устья часть 1 (страница 4)

Полярная ночь стоит над ними. Бесконечная. Немая.

Но теперь у неё есть имя.

Вода нехотя отдаёт своё.

Прорубь расширили бензорезом — лёд визжал, плавился, брызгал крошкой, похожей на алмазную пыль. Водолазы спускались по очереди — двое, в чёрных гидрокостюмах, похожих на тюленьи шкуры. Всплывали, отплёвываясь, ничего не говоря. Только отворачивались.

Серебров курил одну за одной, стоя в стороне, и смотрел, как на льду раскладывают части.

Их было много.

Глеб насчитал пять пакетов. Потом шесть. Потом сбился. Всё, что вынимали из чёрной воды, упаковывали в плотный полиэтилен, маркировали — номер, время, координаты. Эксперт в бахилах и двойных перчатках работал молча, только изредка диктовал на диктофон: «Объект номер семь. Верхняя конечность, предположительно правая. Признаки длительного нахождения в воде. Сохранность частичная». Голос у него был равнодушный, как у робота.

Но руки дрожали.

— Посмотрите, — сказал он вдруг, поднимая один пакет. Сквозь мутную плёнку было видно что-то округлое, с тёмными провалами. — Я не могу. Я не патологоанатом.

Глеб подошёл ближе. Серебров перехватил его за локоть — не грубо, но властно:

— Не надо вам туда. Ещё не время.

— Когда будет время? — спросил Глеб, не отводя взгляда от пакета. — Когда всё сгниёт окончательно? Когда останутся только кости?

Серебров отпустил. Затянулся — сигарета тлела до самого фильтра.

— Эксперта вызвали. Из Архангельска. Будет через сутки. Пока — только предположения.

— Какие предположения?

Следователь помолчал. Потом сказал — тихо, чтобы не слышали остальные:

— Женское тело. Так говорят водолазы. Кисти мелкие, кости тонкие. Таз — по предварительным ощущениям, на ощупь — широкий. Но кто ж его знает... Вода, время. Всё размыто.

Глеб кивнул. Ничего не сказал.

Он стоял над разложенными на льду пакетами, и ветер трепал его седые волосы. В голове щёлкали счётчики: четыре дела. Пять. Теперь, возможно, женское — значит, не из той серии. Или из другой. Или новый почерк. Или старый, просто раньше не могли определить.

Или это не один человек.

— Части, — спросил он, не оборачиваясь. — Все подходят друг к другу? Один труп?

Серебров выдохнул дым в чёрное небо.

— Понятия не имею, Тихонов. Может, один. Может, два. Может, три. Пока не приедет тот, кто умеет складывать этот... этот пазл, — он кивнул на пакеты, — мы слепы как котята.

— Нужен патологоанатом, — сказал Глеб. — И не просто патологоанатом. А тот, кто работал с водой. С зимой. С долгим сроком.

— Есть такой, — нехотя признался Серебров. — В Архангельской областной. Женщина. Пенсионерка уже, но её вызывают на самые сложные. Знаете, кто это?

Глеб повернулся к нему. В свете прожектора лицо следователя было серым, как пепел.

— Знаю, — сказал Глеб. — Маргарита Николаевна Ветрова. Бывший заведующий отделом судебно-медицинской экспертизы. Она работала на Беслане. На крушении «Невского экспресса». И на деле... — он замолчал, что-то припоминая, — на деле синего шарфа.

Серебров поднял бровь.

— Какого синего шарфа?

— Забыли, Андрей Викторович? — Глеб говорил ровно, без упрёка, но в голосе скреблась сталь. — Девятый год. Псковская область. Девочка, десять лет. Нашли в реке через два месяца. На шее — синий шарф. Завязанный узлом. Дело закрыли за недоказанностью. Ветрова тогда дала заключение: «Смерть от утопления. Признаков насилия не обнаружено».

Серебров молчал. Сигарета догорела до пальцев — он бросил её в снег, где она зашипела и погасла.

— Вы хотите сказать... — начал он медленно, — что это тот же почерк?

— Я хочу сказать, что патологоанатом — это не просто врач. Это последний голос того, кто не может говорить. — Глеб посмотрел на прорубь. Вода уже затягивалась тонкой коркой льда, залечивая рану. — И я хочу, чтобы этот голос был правильным.

Он отошёл в сторону. Достал телефон — связи всё ещё не было. Но он знал, что делать. У него остались старые контакты. Люди, которые помнили его. И которые помнили её.

Маргариту Николаевну Ветрову.

— Я позвоню, — сказал он. — Как только поймаю сеть. Или съезжу в Устье. А пока... — он обернулся к Сереброву, — пока ничего не трогайте. Не открывайте. Не описывайте. Пусть лежат в холоде. Это единственное, что сейчас сохраняет правду.

Он направился к тарахтелке, где дядя Кольцо дремал за рулём, уронив голову на грудь. По пути остановился возле одного из пакетов. Того самого — первого. Сквозь полиэтилен угадывались очертания пальцев. Маленьких. Тонких.

Женских.

Или мужских. Кто теперь разберёт.

Глеб присел на корточки. Смотрел. Ветер завывал в проруби, как в духовой трубе. Снег летел горизонтально, заметая следы, заметая правду, заметая всё, что можно и нельзя.

— Я найду тебе голос, — тихо сказал он пакету. — Обещаю.

И пошёл к машине. А за его спиной полярная ночь продолжала свою бесконечную работу — холодом, временем, молчанием.

Пакеты лежали на льду ровными рядами. Как неотправленные письма. Как ответы на вопросы, которые никто не задал вовремя.

Глеб не торопился. Он вообще не любил спешки — за двадцать пять лет в розыске понял: правда не любит беготни. Она лежит на дне, как эти части, и ждёт, когда суета уляжется и можно будет подняться.

Пакеты уже увезли — грузовик с герметичным кузовом ушёл в сторону Устья, увозя в себе то, что четыре года ждало света. Прорубь осталась. Чёрная, злая, с тонкой кромкой свежего льда по краям. Оранжевые вешки ещё стояли, но периметр уже начали сворачивать — ленту сняли, воткнули в снег колышки, как ненужные иглы.

Глеб остался один.

Серебров уехал на своей «Ниве» — звонить в Архангельск, согласовывать вызов Ветровой. Эксперты тоже собрались, усталые, замёрзшие, пахнущие речной водой и усталостью. Дядя Кольцо спал в тарахтелке, выключив мотор, чтобы экономить солярку — в салоне уже выстудило, но ему было всё равно, он спал в ушанке, подложив под щёку кулак.

Глеб постоял у проруби. Потом отошёл на десять шагов. Остановился. Посмотрел вокруг.

Вокруг была тьма.

Не та театральная чернота, которую показывают в кино, а настоящая, северная, плотная, как стена. Фонари на льду не горели — остался только его налобный, выхватывающий из мрака то снежный бугор, то трещину, то чей-то брошенный багор.

Он выключил свет.

И тогда — медленно, привыкая — глаза начали различать границы. Небо было чуть светлее льда. Там, где кончалась река и начинался берег, чернел зубчатый край — кусты, деревья, невидимые в обычном свете. Сосны стояли стеной, и между ними угадывались просветы — узкие, тёмные, похожие на входы в пещеры.

— Что ты здесь делал, малыш? — спросил Глеб вслух. Ни к кому. К темноте.

Он прошёл вдоль проруби, считая шаги. Семь шагов в одну сторону. Четырнадцать — в другую. Лёд под ногами был неоднородным — где-то гладкий, как стекло, где-то в торосах, где-то с вмёрзшим мусором: коряга, старая покрышка, рыбацкий поплавок, замёрзший в лед выше колена.

В двух местах — следы. Свои, сегодняшние: сапоги водолазов, берцы экспертов, тяжёлые ботинки Сереброва. И — старые, припорошенные, уходящие в сторону берега. Валенки. Илья. Илья пришёл сюда сегодня, вырубил прорубь и нашёл то, что искал четыре года, сам того не зная.

Глеб пошёл по следу валенок. Не к берегу — наоборот, от берега, к середине реки. Зачем Илья пошёл туда? Рыбаки обычно бьют лёд ближе к берегу, где мельче, где есть шанс на щуку или окуня. А здесь — глубина. Илья сам говорил: «Думал, на щуку пойдёт». Но щука не ходит по фарватеру в середине зимы. Щука стоит в ямах.

Здесь яма?

Глеб опустился на колени. Достал фонарь — маленький, синий, с узким лучом. Направил в прорубь.

Вода была чёрной. Абсолютно. Ни дна, ни отражения, ничего. Только его собственный свет, который упирался в эту черноту и гас, как брошенный в колодец камень.

Но на стенках проруби — на ледяных срезах — он разглядел то, чего не заметили другие. Тонкие полосы. Царапины. Свежие, но не от бура — бур оставляет круглые, гладкие следы. Эти были рваными, хаотичными, похожими на когти.

Или на ногти.

Глеб выключил фонарь. Посидел на коленях, глядя в черноту. В голове складывалась картинка: девочка. Или мальчик. Не важно. Кто-то маленький, с тонкими пальцами. Кто-то, кто четыре года лежал на дне. И чьи ногти оставили эти царапины — не тогда, четыре года назад. А сегодня. Когда вода поднялась. Когда лёд треснул.

Когда Илья опустил бур.

— Ты жив был? — спросил Глеб. — Ты жив был, когда тебя бросили в воду?

Ветер не ответил. Он завыл, разгоняясь, и бросил в лицо Глебу пригоршню снега — мелкого, колючего, как битое стекло.