Илья Петрухин – Устье. Книга 1. Колыбельная для Устья часть 1 (страница 3)

Теперь едет в Устье. Богом забытый посёлок на берегу реки, где зимой не горит уличное освещение, а летом жрёт гнус. Там живёт его старая тётка — Вера Павловна, восемьдесят два года, глухая на левое ухо, но такая, что даст фору любому районному начальнику. Письмо пришло три дня назад: «Глебушка, я тут нашла кое-что в подполе. Приезжай, разберёшься. Мне уже не долго».

«Кое-что» в подполе у тётки Веры может быть чем угодно — от довоенных икон до трупа немца, которого она зарубила топором в сорок четвёртом. Глеб не удивится ничему.

Он смотрит в окно. На стекле — морозный узор, похожий на сеть капилляров. За узором — тьма. И только когда автобус проезжает редкие деревни, можно разглядеть одиночные огоньки — жёлтые, слабые, как спички в темноте.

Телефон вибрирует. Глеб достаёт — старый «айфон», потёртый, с трещиной на экране. Незнакомый номер. Регион — Архангельская область.

— Слушаю.

— Глеб Павлович? — голос мужской, низкий, с хрипотцой, как у курильщика со стажем. — Вас беспокоят из Следственного комитета. Старший следователь Серебров. Мы не знакомы, но мне дал ваш контакт... ну, один общий знакомый из Пскова.

Глеб молчит. Ждёт.

— Понимаете, у нас тут ситуация. Два часа назад на реке нашли тело. Ребёнок. Давний, четырёхлетней давности. Местный рыбак наткнулся. И... — Следователь мнётся, кашляет в трубку. — Я посмотрел ваше дело о пропавших детях на Северо-Западе. За двадцать лет. У вас там три нераскрытых эпизода по нашей территории.

— Четыре, — поправляет Глеб. — По вашей территории — четыре. Две девочки, два мальчика. Все в радиусе ста километров. Все зимой. Все — без свидетелей.

В трубке — пауза. Длинная, тяжёлая, как мешок с песком.

— Стало пять, — тихо говорит следователь. — Мальчик. Девять-одиннадцать лет. В синем шерстяном шарфе, завязанном узлом. И знаете... рыбак, который нашёл — он утверждает, что шарф принадлежал его внуку. Пропавшему четыре года назад. Из Сосновки.

Глеб закрывает глаза. В салоне всё так же спят старуха и мужик в тельняшке. Шансон поёт о любви и воре. Автобус качает на стыках асфальта.

— Я через четыре часа буду в Устье, — говорит Глеб. — Оттуда до Сосновки — сорок километров. Где встречаемся?

— На въезде. Заправочная станция «Лукойл». Я в тёмно-синей «Ниве». Серебров меня зовут. Андрей Викторович.

Глеб сбрасывает звонок. Смотрит на экран — время 23:47. Полярная ночь в самом разгаре. А где-то там, впереди, на замёрзшей реке, лежит мальчик в синем шарфе, который ждал четыре года. И старый рыбак, который сидит сейчас на льду или уже идёт домой — один, без ответов, без надежды.

Глеб Тихонов не верит в совпадения. Он верит в почерк. И четыре эпизода, которые он носил в голове последние десять лет, сейчас зашевелились, щёлкнули зубами — и стали пятью.

— Остановите, — говорит он водителю. — Мне на следующем повороте.

— До Устья ещё полтора часа, — лениво отзывается тот.

— Я знаю. Я дойду. Быстрее будет.

Водитель хмыкает, но тормозит. Автобус замирает посреди трассы — ни огней, ни домов, только снег, ветер и чёрное небо. Глеб натягивает куртку, застёгивается до горла. Выходит.

Холод бьёт в лицо, как мокрая тряпка. Он достаёт фонарик — узкий, светодиодный, военный, с креплением на голову. Щёлкает.

Впереди — сорок километров до Устья. Потом — сорок до Сосновки. И ещё одна правда, которую он искал десять лет.

Глеб Тихонов идёт вдоль обочины. Шаг — в темноту. Шаг — в свет фонаря. Шаг — в ветер.

Сзади тают огни уходящего автобуса. Впереди — ничего.

Только полярная ночь, которая смотрит ему в спину тысячелетним холодом и молчит.

— Здравствуй, дело, — говорит Глеб в пустоту. — Я вернулся.

И никто ему не отвечает.

Глеб идёт вдоль трассы. Сорок километров — не расстояние для человека, который прошагал всю молодость по зонам и лесам в поисках пропавших. Но сейчас холод другой: он не кусает, а целует, долго, сладко, до онемения. Ветер срывает снег с обочины и швыряет в лицо горстями, как гадалка — не глядя.

Навигатор на телефоне крутит синюю точку, как умирающую муху. Связи нет. Ноль. Ни одной полоски, ни одной палочки. Глеб убирает телефон в карман — бесполезно. Трасса пуста. Фары не режут тьму, только его собственный фонарик вылизывает асфальт перед ногами. Местами снег наметён по колено, местами дорога голая, чёрная, скользкая, как старая кожа.

Он думает. О мальчиках. О девочках. О шарфах, которых тогда не было — или были, но в протоколы не попали? Он перебирает в голове старые дела: зимние, северные, глухие. В одном — красная шапка. В другом — зелёная варежка. Третий — вообще без опознавательных знаков, тело лежало в воде так долго, что даже пол не определили.

Синий шарф. Узел. Почему узел? Почему не развязали?

Шаг. Шаг. Фонарик дрожит в такт движению.

Через час ходьбы — или через два, Глеб уже сбился со счёта — впереди появляется точка. Маленькая, жёлтая, неровная. Фара. Одна. Дрожит на ухабах.

Таратайка.

Так их называют в этих краях: убитые «УАЗы», «Нивы» на последнем вздохе, старые японские пикапы с кузовами, проржавевшими насквозь. Эта — не исключение. Глеб видит её за двести метров: неопознаваемого цвета кузов, кабина, перевязанная скотчем, и водитель, который, кажется, спит за рулём.

Но не спит. Машина тормозит прямо перед ним — с хрустом, со скрежетом, с запахом горелого масла. Опускается стекло. Из темноты выглядывает лицо — лет пятидесяти, небритого, с красными глазами и в шапке-ушанке, которая сидит криво.

— Ты чё, на ходу с ума сошёл? — без злобы, скорее с любопытством спрашивает водитель. — Сорок километров пехом? А ну садись, очумелый.

Глеб не спорит. Открывает дверцу — та поддаётся с визгом, как живая. Внутри воняет соляркой, старыми портянками и чем-то сладким — то ли табаком, то ли прелыми листьями. Печка не работает, но даже стены кабины держат тепло лучше, чем открытая трасса.

— Куда прешься? — водитель включает первую — тарахтелка дёргается, но едет. — В Устье? Или дальше?

— На Сосновку, — говорит Глеб. — На реку. Там... — он замолкает на секунду, подбирая слова, — происшествие.

Водитель косится на него. Долго. Потом переводит взгляд на дорогу.

— А, — тянет он. — Значит, на то самое. — Голос становится тише, будто он рассказывает секрет. — Слышал уже. По рации. Мужики передавали. Рыбак Илья нашёл кого-то подо льдом. — Он качает головой, и ушанка съезжает ещё сильнее. — Сказали — дитё. Маленькое совсем. И шарф синий. Ты из-за этого? Мент, что ли?

— Вроде того, — уклончиво отвечает Глеб. — Детектив. Бывший.

— Бывших не бывает, — философски замечает водитель и жмёт на газ. Машина ревёт, как раненый зверь, но разгоняется. — Я тебя довезу. Там всё равно моя хата рядом с поворотом. А ты, смотрю, не здешний. Померзнуть успел?

— Бывало и хуже, — говорит Глеб и смотрит в боковое зеркало. Там — тьма, которую они разрывают фарами, но которая смыкается сразу за кормой, как вода за кормой лодки.

— Меня дядей Кольцом зови, — бросает водитель, не оборачиваясь. — Все так кличут. Потому что я всех вяжу. И рыбу, и правду. — Он усмехается в усы. — А ты, Глеб, держись. У нас тут просто так никто не пропадает. И просто так не находится.

Глеб молчит. Смотрит вперёд. За лобовым стеклом, в свете фар, снег летит горизонтально — как и говорил диспетчер. Как в том деле. Как во всех делах.

Через сорок минут — петляющая дорога, мост через замёрзший ручей, редкие дома с чёрными окнами — тарахтейка тормозит у оцепления. Оранжевые вешки, синий мигающий свет, люди в чёрном. И запах. Тонкий, сладковатый, незнакомый — запах реки, которая отдала то, что прятала четыре года.

— Приехали, — говорит дядя Кольцо и выключает двигатель. Тишина наваливается мгновенно, как мешок на голову. — Дальше сам. Я тут подожду. Если надо будет уехать — свистни. Я в тарахтелке ночую.

Глеб выходит. Дверца хлопает — глухо, как выстрел в подушку. Он поправляет воротник, застёгивает молнию до подбородка. Достаёт фонарик, но не включает — здесь и так светло, как в операционной.

В двух шагах от него — прорубь. Над ней склонились эксперты. Кто-то с камерой, кто-то с рулеткой. И один — в чёрной куртке, с планшетом — поднимает голову, смотрит прямо на Глеба.

— Тихонов? — спрашивает он. Голос низкий, с хрипотцой — тот самый, по телефону. — Серебров. Вы быстро.

— Я всегда быстро, — отвечает Глеб и делает шаг вперёд. — Покажите.

И Серебров показывает.

Лёд. Чёрная вода. И на льду — полиэтиленовый пакет, внутри которого что-то маленькое, синее, свёрнутое. Шарф.

Глеб смотрит на него. Не двигается. Ветер бьёт в спину. И где-то в ночи, за оцеплением, стоит старый рыбак в тулупе — или уже не стоит, уже идёт домой, неся в себе узел, который не развязать.

— Он тот самый? — спрашивает Глеб. — Из ваших нераскрытых?

Серебров молчит. Потом достаёт из папки фотографию — старую, выцветшую, распечатанную на принтере. На ней — мальчик. Лет десяти. Смеётся. И на шее — синий шарф, завязанный узлом.

— Серёжа Егоров, — тихо говорит следователь. — Пропал 12 декабря 2022 года. Рыбак Илья Егоров — его дед.

Глеб берёт фотографию. Пальцы не дрожат. Они никогда не дрожат.

— Начинаем, — говорит он. — Давайте всё. Протоколы, показания, списки. И дайте мне пять минут с дедом.

Он поворачивается к оцеплению. К темноте. К старому рыболову, который ждёт — сам не зная чего — в своей примерзшей к земле надежде.