Илья Петрухин – Параллель: Начало (страница 3)

— Люди превращаются в стекло и разбиваются, Марк, — выпалила Вера, отбросив церемонии. Она видела, как его маска бесстрастия дрогнула. Глаза на мгновение сузились, в них мелькнуло нечто острое — не удивление, а скорее... узнавание. — И я почти уверена, что твой отец знает почему. Мне нужен доступ к нему. Ты — мой пропуск.

— Я тебе уже сказал, — он сделал шаг вперед, и теперь Вера почувствовала исходящую от него опасность, скрытую под оболочкой шика. — У меня нет отца. Тот сумасшедший старик, которого ты имеешь в виду, бросил меня в детстве ради своих бредовых идей. Он сгноил себя в психушке. Какое мне до него дело?

— А дело в том, — Вера не отступила, глядя ему прямо в глаза, — что если он не сумасшедший, то ты — сын величайшего гения нашего времени. А если он прав, то ты — единственный, кто может помочь мне остановить то, что грядёт. Или ты хочешь и дальше играть в крутого парня в подпольных казино, пока город начинает рассыпаться на осколки?

Она достала из кармана металлический цилиндр и протянула ему. — Это было на месте... инцидента. Это не наше. Твои люди, твои связи ничего подобного не видели. А он?

Маркиз медленно, почти нехотя, взял цилиндр. Его пальцы, ухоженные и сильные, обхватили металл. Он не изучал его, а скорее ощущал, будто проверяя на вес, на вибрацию. Он закрыл глаза на секунду, и по его лицу пробежала тень чего-то древнего и болезненного — воспоминания из детства, пропахшего озоном и сожженными схемами.

— «Стабилизатор резонанса», — тихо, почти непроизвольно, вырвалось у него. Он тут же сжал губы, но было поздно. Он выдал себя.

Вера почувствовала прилив торжества. — Значит, ты кое-что помнишь.

Маркиз тяжело вздохнул. Маска «крутого парня» треснула, обнажив уставшего, израненного обидой человека.

— Ладно, — проскрипел он, возвращая ей цилиндр. — Ладно, черт побери. Но только для того, чтобы доказать тебе, что он — безумен, и ты зря тратишь мое время. И за это время ты мне будешь должна. Очень сильно должна. Поняла?

— Поняла, — кивнула Вера. — Садись в машину.

Он бросил оценивающий взгляд на ее служебную иномарку и усмехнулся. — Я поведу свою.

— Нет, — ее тон не допускал возражений. — Сейчас мы делаем всё по-моему. Садись.

Он на секунду замер, оценивая ее, а затем, с театральным вздохом, обошел машину и устроился на пассажирском сиденье. Запах дорогой кожи его плаща смешался в салоне с запахом старой обивки и кофе.

Вера завела двигатель, и они поехали в молчании. Дождь барабанил по крыше, стирая город за стеклами. Два незнакомца, связанные лишь призраком безумного гения и общей тайной, начали свое путешествие в самое сердце тьмы. Конструктивный разговор был окончен. Начиналось партнерство.

Государственная клиника №5 встретила их гулкой, звукопоглощающей тишиной. Воздух был сперт и тяжел, пропахший хлоркой, вареной капустой и подоплекой чего-то лекарственного, сладковатого и подавляющего. Стерильные белые стены казались мягкими, а двери с массивными засовами и глазками-«кормушками» тянулись бесконечной чередой, как входы в индивидуальные склепы для разумов.

Вера шла по коридору, и каждый ее шаг отдавался в ушах неестественно громко. Рядом, погруженный в молчаливую ярость, двигался Маркиз. Его щегольской плащ и уверенная осанка выглядели здесь чужеродным, оскорбительным артефактом из другого мира. Он не смотрел по сторонам, его взгляд был устремлен вперед, но Вера чувствовала, как все его существо напряжено, как сжатая пружина.

Их проводили в палату. Дверь с тихим шипением закрылась за ними.

Комната была почти пуста. Голая белая коробка с зарешеченным окном. На металлической кровати, спиной к входу, сидел тщедушный старик. Седая шевелюра его была всклокочена. Он что-то беззвучно бормотал, водя костлявым пальцем по запотевшему стеклу, вырисовывая сложные, запутанные схемы, которые тут же расплывались и исчезали.

Сердце Веры учащенно забилось. Так вот он, призрак, преследовавший ее все эти дни. Демон или пророк.

— Кирилл Матвеевич Лебедев? — тихо, но четко произнесла она, делая шаг вперед. — Мне нужна ваша помощь.

Старик не обернулся. Его палец замер на стекле.

— Они снова уменьшили дозу сахара в каше, — его голос был хриплым, но на удивление ясным. Он повернул голову, глядя на Веру пугающе живыми, пронзительными глазами, в которых плавилась странная смесь могучего интеллекта и бездонного безумия. — Это критически сказывается на проводимости синапсов. Вы не находите?

Вера не стала спорить. Вместо ответа она достала из кармана металлический цилиндр и молча положила его на край тумбочки рядом с кроватью.

Эффект был мгновенным и пугающим. Лебедев замер, его суетливые движения разом прекратились. Взгляд, скользнув по цилиндру, прилип к нему. Его рука, лежавшая на колене, задрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Он смотрел на артефакт не просто с узнаванием, а с ужасом, будто видел призрака из самого кошмарного своего сна.

— Стабилизатор резонанса... — прошептал он, и его шепот был полон священного ужаса. — Где вы это нашли? Он не должен быть здесь. Он не может быть здесь.

— Что он делает? — настаивала Вера, чувствуя, как ледяная полоса мурашек пробежала по ее спине.

Лебедев медленно поднял на нее взгляд, и теперь в его глазах не было безумия — лишь холодная, безжалостная ясность гения, смотрящего в пропасть.

— Он не дает мирам слиться в тех точках, где они... протекают друг в друга. Где ткань реальности истончилась. — Он сделал паузу, изучая ее лицо. — Вы видели, да? Стекло? Кристаллизация материи – это побочный эффект. Побочный эффект мира, где энтропия работает наоборот.

Вера слушала, и ее мозг, привыкший к уликам и логическим цепочкам, отчаянно пытался найти хоть какую-то опору в этом бреду. Сумасшедший? Безусловно. Но в его безумии была своя, пугающая и безупречная логика. Он знал. Он знал все, не видя этого.

И вдруг старик оживился. Его тело затряслось, он заерзал на кровати, его пальцы забегали по одеялу, словно рисуя невидимые формулы.

— Мне нужен мой квантовый осциллятор! — выкрикнул он, и в его голосе прозвучала настоящая паника. — И желе! Клубничное! Без него я ничего не рассчитаю!

Он посмотрел на Веру умоляюще, как капризный ребенок, и в тот же миг его глаза снова затуманились, уходя в свои миры. Граница между гениальностью и безумием снова стерлась, оставив Веру наедине с ошеломляющим знанием и абсолютно невозможным списком покупок.

Тишина повисла в стерильной палате, нарушаемая лишь прерывистым дыханием старика. Взгляд Лебедева, секунду назад умолявший о желе и осцилляторе, вдруг застыл. Он ускользнул от Веры и медленно, с мучительным усилием, пополз через ее плечо, туда, где в дверном проеме, как тень, стоял Маркиз.

И вот тогда в глазах Кирилла Матвеевича что-то надломилось. Безумие и гений отступили, уступая место чему-то древнему, человеческому и невыразимо болезненному. Он смотрел на сына, которого не видел, возможно, двадцать лет, и в его лице была не просто боль, а настоящая, физическая агония.

— Маркуша... — выдохнул он, и это слово прозвучало как стон. Его пальцы, только что рисовавшие формулы в воздухе, впились в край матраса, белые от напряжения.

Маркиз не шевелился. Он стоял, засунув руки в карманы дорогого плаща, его поза была все так же небрежна, но Вера, бросившая на него беглый взгляд, увидела, как напряглась его челюсть и побелели костяшки сжатых кулаков в карманах.

— Я тебя не знаю, старик, — холодно бросил Маркиз, но его голос не хватало привычной уверенности, в нем слышалась трещина.

Лебедев не отреагировал на отказ. Он будто и не ожидал другого. Вместо этого его тело содрогнулось в странном, выверенном спазме. Он скрючился, его плечи поднялись к ушам, а голова неестественно откинулась назад, будто от удара тока. Это был жест самоистязания, физическое проявление той вины, что разъедала его изнутри все эти годы.

— Правильно... — просипел он, глядя в потолок помутневшими глазами. — Нельзя... знать. Знание — это яд. Я отравил им... слишком многих. Я должен был... изолировать источник. Изолировать себя.

— Прости. Не за то, что сделал. А за то... что оставил тебя одного в том мире. В самом хрупком из всех. Он треснул, Маркуша. Треснул, и я слышу, как он звенит.Он снова повернул голову к Марку, и теперь в его взгляде плескалась бездонная тоска.

Вера застыла, чувствуя себя посторонней на этой сцене давно отложенной трагедии. Она видела, как Маркиз, этот циничный и уверенный в себе «маркиз», медленно разваливался на части под тяжестью отцовского взгляда. Его маска треснула, обнажив того самого мальчика, брошенного ради безумных идей.

— Заткнись, — тихо, но с такой силой, что слова прозвучали как удар хлыста, проговорил Марк. — Ты сбежал. Сбежал в свое безумие, потому что не смог справиться с реальным миром. Со мной.

— Не сбежал, сынок. Я... запер дверь. А ключ... — его взгляд снова стал рассеянным, устремляясь в невидимые дали, — ключ должен был быть у тебя. Но я... я его потерял. В расчетах. Всегда ошибка в расчетах...Лебедев медленно покачал головой, и по его щеке скатилась единственная, ясная, как хрустальный осколок, слеза.

Он замолчал, его взгляд потух, и он снова начал бормотать что-то невнятное о коэффициентах и резонансных частотах, отступая обратно в крепость своего разума, стены которой были сложены из формул и боли.