Илья Петрухин – Осовец. Книга 5: Химическая атака (страница 2)

Они говорили так, будто репетировали этот разговор всю жизнь. Коротко. Отрывисто. Без лишних междометий и бесполезных «что же теперь делать».

— Сколько у нас времени? — спросила она, уже разворачиваясь к шкафу с медикаментами.

— Зависит от ветра, — ответил Кирилл, и голос его окреп, возвращая себе командирскую чёткость. — Сейчас западный. Слабый. Если усилится и переменится на северо-западный — считай, часы. Может, меньше.

— Расстояние до их позиций?

— Шестьсот — восемьсот метров. Облако пройдёт за пять — семь минут. Быстрее, чем любой гонец.

Она кивнула, будто он сообщил ей расписание поездов. Не вздрогнула, не переспросила.

— Фосген тяжелее воздуха, — произнесла она, перебирая пузырьки с нашатырным спиртом. — Будет стелиться по низинам. Траншеи, овраги, подвалы — всё это станет ловушками. Люди, спустившиеся в укрытие, умрут первыми.

— А если подняться на бруствер?

— Если облако плотное — не спасёт. Фосген раздражает слизистые, но главное — лёгкие. Симптомы начнутся через два-три часа. Кашель, жжение за грудиной. Потом отёк. Потом — пена изо рта. Розовая. Кровянистая.

Она говорила это так же, как могла бы говорить о кори или скарлатине. Бесстрастно. Клинически.

Кирилл стиснул зубы.

— Защита?

— Марлевая повязка, смоченная мочой, — она поморщилась, но тут же взяла себя в руки. — Или гипосульфитом. Или содой. Но это от хлора. От фосгена... — она на мгновение замерла. — От фосгена почти ничего нет. Только маска с угольным фильтром. А у нас таких нет.

— У немцев есть.

— Значит, они выживут. А мы — нет.

Это был не упрёк. Это была констатация. Холодная, безжалостная, профессиональная.

Пока они говорили, там, за нейтральной полосой, немцы заканчивали приготовления.

Их действия были методичны и лишены той лихорадочной суеты, что всегда предшествует атаке. Никто не бегал, не кричал, не поправлял съехавшую амуницию. Они напоминали не солдат, готовящихся к бою, а техников, налаживающих сложный, смертоносный механизм.

Вот двое в резиновых масках (уже в масках — загодя, осторожно) затягивают последние хомуты на вентилях. Вот третий проверяет манометры, постукивая по тускло блестящим циферблатам. Вот четвёртый, с планшетом в руках, сверяется с анемометром — маленькой вертушкой, поднятой на шесте.

Баллоны стояли ровными рядами, присыпанные землёй и еловым лапником. Толстые шланги, похожие на брюхо удавов, тянулись от них к переднему краю, заканчиваясь короткими насадками, направленными в сторону русских траншей.

Всё было готово.

И вдруг — тишина.

С немецкой стороны прекратилась любая активность. Смолк редкий перестук лопат, замер говор, даже лязг металла, такой привычный за месяцы позиционной войны, исчез, будто его вырезали ножом.

Наступила неестественная, гнетущая тишина.

Такая, какая бывает перед грозой, когда воздух становится плотным, как кисель, и каждый звук — собственное дыхание, хруст гравия под подошвой — кажется кощунственным, слишком громким.

Они ждали.

Ждали нужного направления ветра.

Немецкие метеорологи, в очках и сдвинутых на затылок касках, поднимали мокрые пальцы, проверяли ленту дымовой шашки. Ветер пока не слушался. Он шёл с запада, но слабо, неуверенно, будто колебался.

Но он должен был послушаться. В этом мире, где люди научились убивать паром из баллона, даже ветер переставал быть свободным.

Кирилл и Ли Цзи вышли из лазарета вместе.

Он — порывистый, сжавший кулаки так, что побелели костяшки. Она — тихая, собранная, с пачкой чистых бинтов под мышкой, словно на всякий случай.

Они остановились у крыльца, не сговариваясь. Встали плечом к плечу, глядя туда, где за серой пеленой утренней дымки угадывались немецкие брустверы.

Ветра почти не было. Только слабое, едва ощутимое движение воздуха холодило щёки — влажное, обманчиво свежее. Апрель пах оттаявшей землёй, прелой листвой и — чуть-чуть, едва уловимо — чем-то металлическим. Или это только чудилось?

Они молчали.

Они знали, что там готовится. Они знали, что за этими холмиками, за этими чахлыми кустами лежат сотни баллонов, наполненных смертью. Они знали, что через несколько часов, а может, минут, зелёная волна хлынет к их траншеям, затечёт в подвалы крепости, заполнит лазареты, блиндажи, капониры.

И они знали, что почти бессильны.

Кирилл мог отдать приказ. Поднять людей из низин. Раздать тряпки, приказав мочить их в чём попало. Приказать стрелять по баллонам — но шрапнель не пробьёт сталь, а прямой наводкой не ударить, не видно целей. Он мог только ждать.

Ли Цзи могла приготовить сотни повязок, выставить тазы с раствором, освободить койки. Но она знала: если облако будет плотным, если ветер не переменится, все эти койки останутся пустыми. Потому что некого будет на них класть.

Они стояли рядом — двое из тех, кто видел правду. Немые свидетели собственной потенциальной казни.

Тишина давила. Гнетущая, неестественная, она заползала в уши, как вата, притупляя звуки. Не слышно было даже птиц — звери и пернатые всегда чуют беду раньше людей и уходят. Уходят. А они оставались.

И тогда Кирилл заговорил. Первым. Хрипло, с надрывом, но в его голосе уже не было того животного страха, что слышался в лазарете. Страх ушёл. Осталась только сосредоточенная, колючая ярость человека, который отказывается умирать лёжа.

— Нужно что-то делать, — сказал он, не отрывая взгляда от немецких позиций. — Хотя бы повязки... с раствором... Сейчас же организовать. Мобилизовать всех, кто может держать иглу. Перевести раненых из подвалов наверх, в казармы. И...

Он запнулся, облизнул пересохшие губы.

— И найти всякую дрянь — дёготь, скипидар, хлорку. Всё, что воняет. Всё, что может перебить этот... этот газ. Пусть люди намочат тряпки хоть в собственной моче, но дышат через мокрое. Это не спасёт, но даст минуты. Лишние минуты.

Он повернулся к Ли Цзи. В его глазах горел тот холодный, опасный огонь, который появляется у загнанного в угол зверя.

— Я не позволю им вытравить нас, как крыс. Мы будем драться. Мы будем задыхаться — но будем стрелять. Мы будем слепнуть — но будем колоть штыком. А ты... ты будешь делать своё дело. До последнего. Пока есть кому делать.

Она посмотрела на него — на этого человека, который минуту назад сам дрожал от ужаса, а теперь говорил о сопротивлении, как о единственно возможном способе умереть достойно. И в её глазах, таких тёмных и глубоких, что в них можно было утонуть, мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Я всегда делаю своё дело, Кирилл Львов, — тихо ответила она. — Даже если пациенты умирают. Особенно — если умирают.

Она развернулась и пошла обратно в лазарет — быстрым, лёгким шагом, каким ходят женщины, привыкшие к бессонным ночам и грязной работе. На пороге обернулась:

— Повязки будут через час. Раствор — через два. Если, конечно, этот ваш ветер не решит поторопиться.

И скрылась за дверью, оставив Кирилла одного под серым, низким небом, наедине с немецкими баллонами и тишиной, которая больше не казалась пустой.

Она была беременна смертью.

— Сода. Вода. Моча, — перечислила Ли Цзи, словно зачитывала рецепт. — Лучше ничего не придумать. Я подготовлю инструкции для санитаров. Два слоя марли. Пропитать. Отжать, чтобы дышалось, но не текло. Менять каждые полчаса.

— Полчаса? — переспросил Кирилл.

— Если дышать через мокрую тряпку — она быстро сохнет. Высохшая — бесполезна. А если раствор слабый — бесполезна сразу. Я велю добавить соды побольше. Хоть какая-то надежда.

Она не сказала «спасение». Она больше не употребляла этого слова.

Кирилл кивнул и, не прощаясь, шагнул в серую апрельскую муть. Их разговор был окончен. Они оба знали, что сейчас важны не слова.

Немецкие метеорологи тем временем проводили последние замеры.

Маленькая вертушка анемометра вращалась ровно, без рывков. Шёлковый флажок на длинном шесте вытянулся, как указующий перст, — туда, на восток, в сторону русских позиций. Офицер в пенсне, с аккуратно подстриженной бородкой, сверил показания с барометром, заглянул в таблицу влажности.

— Драй усер Вест, — негромко произнёс он. — Стабильно. Не ниже трёх метров в секунду. Влажность — шестьдесят процентов. Туман ожидается к утру. Идеальные условия.

Он повернулся к командиру батальона, стоявшему чуть поодаль в своей неизменной фуражке с козырьком, натянутой на самые брови. Короткий кивок.

Приказ о готовности отдавался без лишних слов. Телефонист крутанул ручку полевого аппарата, бросил в трубку несколько сухих, как песок, фраз. И всё.

Баллоны ждали.

По русским окопам передавали приказ Кирилла.

— Слухай сюды! — хрипел усатый фельдфебель, обходя траншеи. — Заготовить тряпки! Банки с водой! Соды, если есть! Каждому!