Илья Петрухин – Осовец. Книга 5: Химическая атака (страница 1)

Илья Петрухин

Осовец. Книга 5: Химическая атака

Апрель 1915 года выдался на редкость паршивым. Снег уходил неохотно, со слезами, превращая истерзанную землю в студенистое месиво. Окопы, ещё неделю назад напоминавшие промерзшие ущелья, теперь чавкали под ногой, пуская холодную воду по голенищам сапог. Казалось, сама природа взяла паузу, даря передышку обескровленным армиям.

Но с немецкой стороны не пахло весенним затишьем. Там, за ничейной полосой, зрела странная, зловещая лихорадка.

Дозоры возвращались один за другим, и их доклады сбивали с толку бывалых офицеров. Немецкая пехота не углубляла траншеи и не стягивала резервы для штурма. Вместо этого вдоль передовых позиций, словно ядовитые грибы после дождя, вырастали сотни массивных металлических баллонов. Их аккуратно маскировали под брустверами, но тусклый блеск стали то и дело выдавал присутствие чего-то чужеродного, индустриального. Они не походили ни на орудия, ни на наблюдательные колпаки — скорее на детали гигантского, еще не собранного механизма.

Другие разведчики, вернувшиеся с левого фланга, докладывали о странной земляной работе. Немцы рыли неглубокие, но непривычно широкие траншеи, тянувшиеся параллельно линии фронта. Назначение их оставалось загадкой: слишком мелко для укрытия от шрапнели, слишком широко для простого хода сообщения.

Кирилл Львов, стиснув челюсть, слушал эти сводки, и где-то на дне сознания ворочалось холодное, липкое беспокойство.

— Дьявольщина какая-то, — бросил подполковник Гурко, хмуря брови над картой. — Может, хотят запустить слух о новых пушках, чтобы мы оголили соседний участок?

Львов не ответил. Он вдруг с поразительной отчетливостью вспомнил душный класс Академии Генерального штаба, скрип мела по доске и скучноватый, почти фантастический доклад о странной атаке у бельгийского города Ипр. Тогда, год назад, это казалось варварским анахронизмом — пускать облако отравы, как в средние века. Слишком непредсказуемо, слишком зависимо от ветра. Ерунда.

Но если ветер дует в нашу сторону…

Кирилл резко встал, натянул маскировочный балахон и, не слушая окриков штабных, двинулся к самому опасному наблюдательному пункту — выступу, вдающемуся в нейтральную полосу.

Он лёг на холодный, мокрый гравий, прильнул к цейсовской оптике. Бинокль дрожал в руках — то ли от холода, то ли от нехорошего предчувствия. Львов медленно повёл стеклами вдоль немецкого бруствера.

Баллоны. Десятки, сотни цилиндрических туш, присыпанных землей и хворостом. Их расположение не подчинялось никакой логике классической артиллерии. Они не были нацелены. Они просто стояли, выжидая.

Кровь стыла в жилах. Не от порыва ветра — от понимания.

Кирилл Львов не был теоретиком, прячущимся за стопкой рапортов. Его ум, закаленный в боях и приученный к анализу, мгновенно сложил эту мозаику в единую, чудовищную картину. Неглубокие траншеи — не окопы. Это рельсы для отката собственной пехоты, чтобы они сами не задохнулись. Широкие ходы — не укрытия. Это русло для зелёной волны смерти. Баллоны — не оружие. Это — клапаны газового завода, принесённого к нашим траншеям.

Это была не подготовка к штурму.

Львов медленно опустил бинокль. Пальцы примерзли к латунной оправе. Он смотрел, как над немецкими позициями колышется мутная дымка, поднимаясь вверх — туда, где за облаками набирал силу невидимый отсюда западный ветер.

— Господи, — одними губами прошептал он. — Они собираются нас не атаковать. Они собираются нас вытравить.

Он рывком отполз от бруствера и, не оглядываясь, побежал, срывая голосовые связки в крике, который должен был обогнать отраву:

— Газ! Газ, мать вашу! Всем трофейные противогазы надеть! Ветрометрическую станцию к чёрту — поднимайте резервы из низин! Всем выйти на возвышенности! Живо!

В его спину дул влажный, обманчиво тёплый апрельский ветер, который нёс смерть быстрее любого снаряда.

Он не помнил, как спустился с наблюдательного пункта.

Ноги сами несли его по хлипким деревянным сходням, через внутренний двор крепости, мимо застывших часовых и санитаров, волокущих носилки. Кирилл не отдавал приказов. Он не мог. Сейчас любое слово, сказанное не тому человеку, любое промедление — смерть. Сначала нужно было найти её.

Он почти бежал. Сапоги чавкали по апрельской каше, плащ-палатка хлестала по коленям. Сердце колотилось где-то в горле, и перед глазами всё ещё стояла та картина в оптике: десятки тупорылых цилиндров, выжидающих сигнала.

Лазарет встретил его запахом карболки, йода и той особенной, тошнотворной сладости, что всегда сопутствует гангрене. Кирилл влетел внутрь, не стучась, не спрашивая разрешения, — порыв ветра хлопнул дверью так, что задребезжали хирургические лотки.

— Где она? — хрипло спросил он у опешившей сестры милосердия. — Где Ли Цзи?

Та молча показала взглядом в глубину палаты.

Он нашёл её у третьей койки. Она стояла, склонившись над раненым, и размеренно, с той азиатской неторопливостью, что выводила из себя многих грубых военных, накладывала свежий бинт поверх пропитанной сукровицей марли. Пальцы её двигались точно, веско, будто она перебирала чётки.

Кирилл не стал дожидаться, пока она завяжет узел. Он схватил её за запястье — выше локтя, где билась тугая, горячая жилка.

— Ли Цзи.

Она подняла голову. В её чёрных, бездонных глазах мелькнуло удивление — такое бывает, когда спящего будят среди ночи криком. Но она не вырвала руку.

— Газы, — выдохнул он, и собственный голос показался ему чужим. Сиплым, надломленным, лишённым той командирской стали, что всегда звучала в его приказах. — Они готовят газовую атаку. Баллоны. Сотни баллонов. Я видел.

Он услышал в своих словах то, чего стыдился: неподдельный, животный страх. Не перед пулей, не перед штыком — перед тем, чего нельзя увидеть, нельзя пощупать, чему невозможно противопоставить привычную храбрость.

Ли Цзи замерла.

Её руки, только что такие уверенные, остановились на полуслове. Бинт повис белой змеёй, коснувшись грязного пола, но она не обратила на это внимания. Она смотрела на Кирилла, и её взгляд медленно менялся — от удивления к узнаванию, от узнавания к той страшной пустоте, когда сознание принимает невозможное.

Её глаза стали остекленевшими.

Она не удивилась. Вот что поразило его больше всего. В её лице не было той недоверчивой усмешки, с какой штабные теоретики встречали разговоры о химическом оружии. Она смотрела так, будто давно ждала этого известия.

В её памяти, словно грязная вода сквозь прорванную плотину, хлынули обрывки чужих слов. Рассказы старых солдат, вернувшихся с Дальнего Востока. Шёпот о том, что японцы на Ханкале и в Маньчжурии ставят опыты на живых людях. Отравляющие вещества. Камеры. Крики, которые никто не слышит.

Ли Цзи закрыла глаза.

На одно долгое, бесконечное мгновение её лицо сделалось беззащитным — девочка из Харбина, видевшая слишком много боли. Она словно принимала новый, чудовищный удар судьбы: мало им было свинца, мало штыков, мало бомб — теперь мир спустил с цепи нового зверя.

А когда она открыла глаза, в них не осталось ни страха, ни жалости к себе.

Только ледяная, бездонная решимость.

Только холод профессионала, который стоит лицом к лицу с незнакомой смертью и начинает прикидывать, как её опознать. Как её измерить. Как понять, что с ней делать, когда она хлынет в траншеи зелёным туманом.

— Я читала… — начала она тихо, почти бесстрастно, и голос её звучал так, будто она перебирала медицинский справочник, а не хоронила последние иллюзии о «цивилизованной войне». — О фосгене. Бесцветный газ. Тяжелее воздуха. Стелется по земле.

Она перевела взгляд на свои пальцы — они слегка дрожали, но она заставила их успокоиться усилием воли.

— Удушье, — продолжила Ли Цзи, и каждое слово падало в тишину лазарета, как камень в ледяную воду. — Отёк лёгких. Жидкость заполняет альвеолы. Человек тонет в собственном дыхании за два-три часа. Никакой паники. Только тихое, необратимое утопление. Лёгкие — как губки, полные крови.

Она замолчала. Где-то в углу застонал раненый, но ни Кирилл, ни Ли Цзи не обернулись.

Её медицинский, вышколенный ум уже работал в полную силу, переводя угрозу из области слухов и смутных опасений в область конкретных, пугающих симптомов. Она уже прикидывала, сколько бинтов уйдёт на повязки, сколько нашатыря — на пробуждение задохнувшихся. Она уже знала, что против обычного газа тряпка, смоченная мочой, — слабая защита. Что нужны маски. Что их нет.

— Если они пустят облако, — сказала она, глядя Кириллу прямо в глаза, и в её взгляде не было упрёка, только голая правда, — то к утру лазарет станет моргом. А я останусь без пациентов. Просто потому, что их будет некому спасать.

Она наклонилась, подняла с пола упавший бинт, и в этом жесте — обыденном, почти бытовом — было столько страшного достоинства, что у Кирилла перехватило дыхание.

— Что ты хочешь, чтобы я делала? — спросила Ли Цзи. — Готовься к худшему?

Он посмотрел на неё — эту хрупкую женщину в запачканном кровью фартуке, которая только что спокойно описала ему смерть, как описывают простуду. И понял, что страшно ему больше не было.

Было только одно желание: успеть. Успеть всё — предупредить, подготовить, спасти тех, кого ещё можно спасти.

— Готовься, — ответил он. — Но молись, чтобы мои глаза меня обманули.