Илья Петрухин – Осовец. Книга 5: Химическая атака (страница 3)

Солдаты переглядывались. Кто-то согласно кивал, привыкший доверять начальству. Кто-то сплёвывал сквозь зубы, покручивая цигарку.

— Тряпки? — переспросил молодой, с испуганными глазами. — Это вместо пороха, что ли?

— Не рассуждай! — рявкнул фельдфебель, хотя сам не понимал. — Капитан велел. Учёный он, али нет? Учёные дурного не посоветуют.

— Ага, — хмыкнул пожилой, заросший щетиной стрелок. — В академии их, поди, учили, как тряпками воевать. А мы тут, выходит, за тряпкоматы?

Солдаты засмеялись — нервно, натужно, как смеются люди, чувствующие за спиной невидимую беду. Но подчинились. Разодрали нательные рубахи. Налили во фляги и котелки воды. Нашарили в вещмешках заветренные куски хозяйственного мыла.

Никто не верил, что это спасёт. Многие считали приказ блажью «учёного капитана» — ещё одной странной идеей штабного, который, может, и умён, но окопной грязи не нюхал.

Но тряпки заготовили.

На всякий случай.

Кирилл и Ли Цзи разошлись.

Он — в сторону мастерских, где приказал согнать всех, кто умел держать в руках ножницы и иглу. Туда несли простыни, наволочки, мешки из-под крупы. Резали. Складывали. Смачивали в чанах с мутной, пахнущей содой водой. Сушили на верёвках — чтобы не промокли, но и не пересохли. Воняло щёлоком и потом.

Он сам проверял каждый узел. Сам поправлял, перевязывал, ругался матом, когда видел небрежность.

— Сделайте так, — говорил он, не повышая голоса, и от этой тихой, стальной интонации люди работали быстрее, — будто это для ваших детей. Потому что, может, так оно и есть.

Она — в лазарет, чтобы превратить его в ожидаемый ад.

Ли Цзи шла медленно, ступая по размокшей брусчатке крепостного двора. В руке — пачка бинтов, под мышкой — потрёпанный томик фармакопеи. За спиной — тишина, которая с каждым часом становилась всё тяжелее.

Она вошла внутрь, окинула взглядом палаты. Два десятка коек. Раненые — кто в бреду, кто в забытьи. Санитары — с покрасневшими глазами, с дрожащими руками.

— Слушайте меня, — сказала она негромко, но так, что в палате стало тихо. — Завтра, возможно, у нас будет много работы. Такой, какой мы не делали никогда.

Она велела освободить подвалы — вынести всех, кого можно поднять. Проветрить помещения. Заготовить сотни повязок. Растворить в бочках соду и гипосульфит — всё, что нашлось в аптечке крепости.

— Те, кто будут кашлять, — говорила она, — класть на левый бок. Те, у кого пена изо рта — поднимать голову. Не давать пить. Не давать двигаться. Если будут задыхаться — не отходить ни на шаг.

Она замолчала и посмотрела в окно — туда, где за стенами крепости сгущались сумерки.

В её голове тихо, на самой грани слышимого, звучало прощание. Не с кем-то конкретным — с тем немногим покоем, что у них был. С иллюзией, что война может быть честной. С надеждой, что медицина успевает за убийством.

— Всё, — сказала она, оборачиваясь. — Работаем.

Ночь прошла в напряжённом ожидании.

Немцы не спали. Не спали, но и не суетились. Последние приготовления шли своим чередом — без фанфар, без молитв. Просто работа.

Баллоны выстроили в безупречную линию — ровно, как солдат на плацу. Вентили смазали. Шланги проверили на разрывы. Рядовые в резиновых масках сидели в траншеях, привалившись к брустверам, и курили — короткими, нервными затяжками. Офицеры то и дело сверялись с картами, с ветром, с часами.

Ветер покачивал флаги на немецких позициях. Они шевелились лениво, как спросонья, но неуклонно — всё в ту же сторону.

На восток.

В сторону Осовца.

Кто-то из солдат-кайзеровцев, молодой, с ещё не обветренным лицом, посмотрел на эти флаги, потом на баллоны, потом на тёмную полосу русского фронта — и перекрестился. Ефрейтор, сидевший рядом, молча ударил его по затылку:

— Не позорься, Эрвин. Они — русские. Они не люди.

Эрвин опустил руку. Но креститься не перестал.

К рассвету ветер усилился.

Он шёл с запада — ровный, уверенный, холодный. Он нёс запах оттаявшей земли, прелой листвы и — чего-то ещё. Чего-то металлического, острого, отчего першило в горле, даже если просто стоять и смотреть в ту сторону.

Приговор был подписан.

Осталось только привести его в исполнение.

На русских позициях, в траншеях, блиндажах и казармах, люди зажимали в кулаках мокрые тряпки, шептали молитвы, матерились — и ждали.

Капитан Львов стоял у наблюдательного пункта, не отрывая бинокля от немецких баллонов. Ли Цзи сидела в лазарете, перебирая хирургические инструменты — тускло блестящие, такие бесполезные против того, что должно было прийти.

Никто из них не спал.

Никто из них не надеялся на чудо.

Они просто делали своё дело.

Потому что больше некому.

У Кирилла не было времени на панику.

Та, что сковала его несколько часов назад — холодная, липкая, парализующая, — исчезла, будто её и не было. Или не исчезла, а трансформировалась во что-то другое: в бешеную, почти пугающую скорость мысли, в чёткость решений, в жёсткость интонаций.

Он отдавал приказы коротко, как выстрелы.

— Сапёров — ко мне. Поваров — к интенданту. Всех, у кого есть две руки и нет ранений — на плац.

— Склад: выдать всё, что можно резать. Простыни, наволочки, портянки, мешки. Всё!

— Пустые банки — из-под консервов, из-под керосина, вёдра, бочки. Наполнить водой. Расставить через каждые двадцать шагов в траншеях.

Адъютант, молодой поручик с ещё не обсохшими за ушами, пытался записывать, но Кирилл вырвал у него карандаш:

— Не пиши. Делай.

И поручик побежал, спотыкаясь о скользкие камни, потому что в голосе капитана было то, что не обсуждают.

По всей крепости закипела странная, лихорадочная работа.

В землянках, чьи своды помнили ещё Наполеона, в казематах с полуметровыми стенами, под открытым небом — везде, где находилась ровная поверхность, организовывались импровизированные мастерские.

Солдаты, только что дремавшие в казармах, теперь сидели на корточках и рвали ткань. Старую, штопаную-перештопаную, пропахшую потом и порохом. Нательные рубахи, портянки, простыни из госпиталя — всё шло в дело.

— Шире режь! — кричал усатый капрал, сам не понимая, зачем. — Не жалей! Капитан сказал — на два слоя!

Повара, бросив свои котлы, таскали вёдра с водой из колодцев и бочек. Кто-то из артиллеристов приволок огромную канистру из-под смазки — выпарил её кипятком, залил водой. Воняло керосином, но ёмкость приняли.

Многие работали молча, сосредоточенно, стараясь не думать о том, зачем всё это. Но кое-кто не выдерживал.

— Слушай, земляк, — обратился молодой стрелок к соседу, разрывая на полосы свою единственную запасную рубаху. — Ты понял, к чему это?

— Не понял, — честно ответил тот. — Но капитан Львов дурного не прикажет. Я его ещё под Лодзью помню. Он людей зря не гонял.

— Да я не против. Но тряпки? Вода? Мы что, мокрыми тряпками немцев закидаем?

Сосед пожал плечами. Потом вдруг посерьёзнел, опустил голос:

— Ты слышал, что разведчики докладывали? Баллоны у них там. Баллоны с газом.

— С каким газом?

— А чёрт его знает. Но раз капитан велел тряпки мочить — значит, от этого газа тряпки спасают. Или хотя бы пытаются.

Молодой стрелок замолчал. Потом молча разорвал рубаху на четыре полосы вместо двух.

Ли Цзи стала его главным консультантом и организатором с медицинской стороны.

Пока Кирилл метался между мастерскими, проверял ёмкости и материл нерадивых, она сидела в углу каземата на перевёрнутом ящике и строчила инструкции. Её почерк, обычно идеальный — каллиграфический, как у китайских учёных, — сейчас сделался торопливым, угловатым, почти нечитаемым.