Илья Петров – Последний рейс на Эльдорадо (страница 2)
Фима помолчал. Перехватчик ушёл за угол, унося с собой круглый безразличный прожектор. У тётки Зины осторожно включили транслятор обратно — на том же канале, тот же ведущий тем же голосом рассказывал теперь про повышение цены на синтетическое масло.
— И когда мы это сделаем?
— Сейчас.
Лёша снял с полки крипто-капсулу размером с ноготь — там лежали последние их с Фимой двадцать миллионов кредитов, всё, что осталось после трёхлетней работы, всё, во что им теперь предстояло поверить как в Бога, — и хлопнул ладонью по сенсору. Красные цифры, ставшие за последние полчаса роднее любого члена семьи, погасли.
Он постоял ещё секунду у стола. Потом аккуратно, не глядя, перевернул фотографию рисунком вверх и поставил её к стене — чтобы тот, кто придёт сюда первым после них, увидел: здесь жил человек.
Фима это заметил, но ничего не сказал. Только взял с вешалки свой ужасный плащ и обнял его, как старого больного родственника.
В шестом проходе сухо щёлкнул дрон-сканер. Звук был такой, какой бывает, когда садовые ножницы захлопываются на слишком толстом стебле розы.
— Пошли, Станиславский.
Фима пропустил его вперёд — не из вежливости. В коридоре сектора Ж первым идёт тот, кто умеет считать. За углом может стоять не только дрон, но и, например, человек, и тогда хорошо бы заранее знать, во что обойдётся встреча.
В лифте, кроме них, спускались девочка-подросток с раскрытым в одной руке нейровизором и пожилой мужчина с тележкой — на ней стояло три ящика синтетического молока. Девочка смотрела в экран, мужчина — в стенку. Никто ни на кого не поднимал глаз. Так в Нью-Москве едут вниз все, кому есть, куда.
Сектор Ж переходил внизу в старые, ещё двадцать первого века, затопленные тоннели метрополитена. Никаких ИскИнов там не работало — городу проще было сделать вид, что этих уровней не существует, чем тащить туда кабели. Тоннели пахли застоявшейся водой, прогорклым машинным маслом и человеческим жильём без вентиляции. Старые писатели называли эту смесь запахом нищеты. Нынешние нейровизорные дикторы предпочитают её не называть никак — в галактической конституции такого слова нет.
У входа в первый тоннель, на ржавом ящике из-под чего-то некогда промышленного, сидел мальчишка лет одиннадцати, с обритой наполовину головой и в куртке на два размера больше. На ладони у него лежали круглые металлические жетоны, и он медленно считал их, шевеля при этом губами. Когда Лёша и Фима прошли мимо, он поднял голову, скользнул по ним глазами и снова уткнулся в жетоны. На секунду он коротко, профессионально замер — как кассир, запомнивший клиента.
Там, в темноте, среди ржавых вагонов и стенных надписей на трёх вымерших языках, их ждал старый человек по имени Михаил. У него этих имён было несколько, а знакомых — намного больше двух.
К нему и стоило идти.
С пирожками.
***
Глава вторая
Чёрный космопорт официально не существовал.
Городская карта Нью-Москвы, если открыть её на нейровизоре, показывала на этом месте старые, давно закрытые тоннели метро двадцать первого века — со штриховкой «не подлежит обслуживанию» и пометкой «не подлежит обсуждению». На самом деле тоннели обслуживались. На самом деле здесь обслуживалось всё, чего не было в реестрах: контрабандные грузовозы, поддельные документы, переброска людей между планетами под рубрикой «частное лицо», а также те джентльмены, кому в обитаемой Галактике предпочтительнее было не оставлять за собой нумерованных следов.
Лёша и Фима были именно такими джентльменами.
Шли они по узкому коридору между ангарами. Из одного слышалась чужая речь — кто-то торговался на смеси арабского и хинди, явно по поводу веса контейнера. Из другого выкатился робот-уборщик, собранный наполовину из земных, наполовину из марсианских деталей, и проехал мимо них с грустной важностью существа — ему платят за уборку человеческой биографии. Под коротким тоннельным сводом висела голографическая реклама «Эльдорадо-Тур» — экзотические пляжи Глизе-8 за умеренные деньги, бесплатный коктейль при заселении, бессрочное проживание для лиц с определёнными обстоятельствами. Висела она здесь потому, что в открытой Галактике такую рекламу показывать было запрещено.
У входа в третий ангар справа сидел знакомый им мальчишка с жетонами — четверть часа назад они проходили мимо него в тоннеле. Жетоны он уже не считал — теперь он их подбрасывал и ловил, подбрасывал и ловил. На Лёшу и Фиму поднял голову коротко, на одно мгновение. Кому надо, тот понял.
В третьем ангаре справа жил Михаил.
Михаил не был киборгом. Михаил был человек, многое в жизни повидавший. Кое-что из этого он оставил при себе в виде запчастей. Левую руку — после случая на одном из спутников Сатурна. Рассказывать об этом Михаил не любил. Правый глаз — после нехорошей встречи на старой орбитальной станции у Юпитера. Он умел масштабировать в десять раз и читать химический состав на расстоянии вытянутой ладони. Колено — после самой обыкновенной автокатастрофы пятидесятилетней давности. Лет ему было между шестьюдесятью и ста тридцатью, и точно не знали даже соседи.
Он сидел на раскладном стуле возле верстака — там лежали детали какого-то старого антигравитационного блока — и ел сушёную воблу. Воблу настоящую — а это в эпоху Тотального Контроля считалось мелким, но регулярным правонарушением, поскольку такой рыбе полагалось пройти санитарную сертификацию, но в Чёрном космопорте такие процедуры не работали.
Когда Лёша и Фима подошли, Михаил поднял глаза. Сначала левый, обычный человеческий, потом правый, кибернетический. Кибернетический коротко, мягко щёлкнул, и Михаил кивнул сам себе: всё ясно.
— Калькулятор, — сказал он, не вставая. — Станиславский. Сегодня?
— Сегодня, Михаил Сергеевич, — Фима шагнул вперёд первым, и в этом шаге был весь его светский запас.
— Я думал, у тебя ещё неделя есть, Алексей, — Михаил говорил тихо, без осуждения. — Что ускорило события?
— Подсистема, — сухо ответил Лёша. — И сорок миллиардов.
Михаил отложил воблу на тряпку, аккуратно, как кладут визитку.
— Понял. Куда?
— Глизе-8.
Михаил кивнул второй раз и, не глядя на Лёшу, сказал:
— Туда нет открытых рейсов. Туда есть один маршрут. Сегодня вечером с орбитальной площадки уходит «Звезда Востока». Грузовоз. По бумагам везёт удобрения и гидропонику. На деле — людей в крио-трюме. Капитан мой давний знакомый, посадка возможна.
— Цена? — спросил Лёша.
Михаил снял с верстака небольшой голопроектор, шепнул в него что-то на старом торговом жаргоне, подождал двенадцать секунд и прочитал ответ кибернетическим глазом, не вслух.
— Восемнадцать.
— На двоих? — Фима осторожно поднял бровь.
— С одного. Тридцать шесть.
В ангаре стало тихо. По верхнему своду пробежал ремонтный паучок, нудно цокая металлическими лапами.
— Михаил Сергеевич, — Лёша произнёс это тише обычного. — У нас двадцать.
— Знаю. — Михаил посмотрел на него спокойно. — Я считаю быстрее тебя, Калькулятор. Прости за грубость.
— Тогда зачем называть тридцать шесть?
— Чтобы ты задумался, чем отдашь второе место. Кроме денег. Двадцать миллионов — это один. Второе мне нужно как-то закрыть.
Левый глаз, обычный человеческий, на секунду остановился на Лёше с вниманием, с каким старые люди узнают на чужом лице знакомые черты.
— Я знал твоего отца, Алексей. Помнишь, что он мне был должен?
В ангаре стало ещё тише. За стенкой ремонтный паучок прервал бег.
Фима очень тихо отступил на полшага. Не из вежливости — он умел отступать, когда чужой разговор переставал быть его разговором.
Лёша смотрел на Михаила. Он не помнил, что именно отец был должен Михаилу. Он помнил, что отец что-то был должен — это было главное слово в их с отцом редких разговорах последних лет: должен, всегда должен, никогда не отдавал. Конкретику отец не говорил, и Лёша подозревал, что у таких рамсов хороших ответов не бывает.
— Помню. В общем виде.
— В общем виде, — Михаил кивнул, и в этом было всё. — Хорошо. Сделаем так. Двадцать сейчас. Второе место я закрываю сам. А ты на Глизе-8 встретишься с одним человеком и передашь ему одну вещь. Имя и вещь получишь от капитана «Звезды Востока» перед погрузкой. Подробностей я тебе сейчас не скажу — будут лишние. Согласен?
Лёша молчал. На один тяжёлый человеческий выдох. Потом коротко кивнул.
— Согласен.
— Без письменного, — добавил Михаил. — Без расписки. Тут ни у кого нет фамилий.
— Знаю.
— Двадцать сюда, — Михаил протянул левую, человеческую, руку.
Фима достал из внутреннего кармана плаща крипто-капсулу размером с ноготь. Достал он её на этот раз без театральных мизансцен. Видно было, что капсулу он принял у Лёши заранее, ещё в коридоре, и нёс уже как нечто общее. Это был, по сути, первый их с Лёшей жест за это утро — без комментариев.
Михаил взял капсулу, приложил её к разъёму на правой ладони. Капсула моргнула зелёным. Михаил спрятал её в металлическую коробку на верстаке — рядом с тремя такими же.
— Готово. Через два часа сорок минут будете на «Звезде Востока». Подъём с восемнадцатой шахты, ангар «Каспий». Челнок маленький, без удобств, но довезёт.
Михаил снова взял воблу с тряпки и не торопясь надкусил.
— Алексей.
— Да.
— Отец твой был хороший человек. И умный человек. Долг его был не денежный. Это я тебе говорю на дорогу, чтобы ты не думал о нём плохо ещё лишних шесть лет, как думал последние шесть.