Илья Петров – Последний рейс на Эльдорадо (страница 1)
Илья Петров
Последний рейс на Эльдорадо
Глава первая
В две тысячи сто двадцать девятом году, при Великом и Ужасном Тотальном Контроле, преступность в обитаемой Галактике, как объявили нейровизоры, окончательно и бесповоротно побеждена. Искусственный Разум восьмидесятого уровня знал о вас больше, чем покойная мама. Счётчик пульса каждого передавался в налоговую ежеминутно, и любое отклонение немедленно фиксировалось в досье.
Это была официальная версия.
Воровать, между тем, не перестали. Человечество переоборудовало Марс под жильё, посадило оранжереи на спутниках Сатурна и зачем-то учредило в туманности Андромеды исследовательский филиал, — а отучить себя от тихой радости пощупать чужой карман так и не сумело. Вопрос всегда был один: насколько быстро за тобой придут.
К Лёше и Фиме должны были прийти через сорок восемь минут.
Они этого не знали.
Конспиративная хата находилась на сто сорок восьмом уровне сектора Ж. По утрам здесь несло сыростью из подземных коллекторов, ржавчиной из вентиляции и сладковатыми химикатами — их распыляли городские службы, чтобы убедить жителей: они дышат не выбросом завода по переработке углекислоты с шестьсот первого уровня, а чем-то более похожим на воздух.
У соседки сверху, тётки Зины со вторым разрядом по сборке нейроплат, негромко орал транслятор — третий час подряд один и тот же канал гнал «уютные новости утра», ведущий сообщал про новую цену на синтетический сыр и программу «Здоровая улыбка пенсионера». Внизу, этажей через пять, плакал ребёнок — давно и без интонации, как плачут не от боли, а по привычке. По коридору раз в десять минут проходил дрон-уборщик, нудно гудел и пропускал одно место у двадцать четвёртой квартиры. Месяц назад там опрокинулась чашка кофе, и обстоятельства её пролития до сих пор не давали покоя самому дрону.
Лёша по прозвищу Калькулятор сидел в кресле, поджав под себя одну босую ногу. На голограмме перед ним плясали чужие цифры. Они перетекали с одного счёта в Центробанке на другой счёт-однодневку, и четверть секунды жизни ему было отмерено, после чего он распылялся в офшорной туманности Цереры. ИскИн налоговой получал при этом уведомление, что транзакция аннулирована из-за технического сбоя в подсистеме. Устроил его Лёша лично — одной строчкой кода и трёхлетним знакомством с младшим инженером протокольного отдела. Инженер, между прочим, до сих пор не подозревал, что эта дружба кому-то пригодилась.
На столе рядом лежала старая, ещё с пластиковыми углами, фотография, повёрнутая рисунком вниз, — мальчик лет шести, серьёзный, в зимней шапке, держит за руку женщину — на снимке видны только её рукав пальто и пальцы. Лёша на неё не смотрел, но и не убирал. Так она и лежала три года, с тех пор как хата была обустроена.
За окном жил вечный сумеречный день Нью-Москвы. Снизу, через десяток уровней, тянул мерный гул монорельс, сверху, на крыше диспетчерской башни, мигал, как сонный глаз, ночной маяк, а между этими двумя точками висел смог, плотный, как студень. В нём тонули рекламные миражи — гигантская улыбка девицы из аптеки, обещавшей вечную молодость за умеренные деньги, проступала из марева так, словно сама девица тонула и просила о помощи. Лёша туда не смотрел. Цифры были его религией.
Любой увидел бы только набор знаков, Лёша видел потоки — тёплые, нервные, нагретые чужой жадностью. Он чувствовал у цифры слабину в коленях, готовность упасть в другую графу. Он чувствовал в стенке графы пробитое место и тихий путь сквозь него. В кибернетических кругах его называли финансовым сапёром, а чаще — Калькулятором. И то и другое было неточно: на самом деле он был садовником в чужом саду. Ходил тихо, рвал аккуратно, и после него на земле не оставалось следа.
Но не сегодня.
Дверь, шипя стёртой пневматикой, медленно ушла в стенку и впустила Фиму.
Фима — это, во-первых, имя. Во-вторых — состояние организма. В-третьих — целое искусство: в приличном обществе его называют обаянием, а в кругах попроще, давших ему погоняло Станиславский, — работой. В помятом плаще, годном одновременно ушедшему в отставку оперному баритону и обедневшему астрологу, он втащил за собой влажный запах нижних коридоров — ил, ржавчину, дым от ларька в седьмом проходе — и водрузил на стол бумажный пакет, мокрый снизу. В пакете что-то пахло жареной рыбой.
— Лёшенька, в четвёртом проходе опять патруль, — сказал Фима, отряхивая плащ. — Стоят двое, проверяют запястья у всех, кто моложе сорока. На рынке у Сюй-Линь снова дешёвый осётр — третий день. Я тебе принёс. Ещё там болтают, что у фонда «Альфа Центавры» сегодня к вечеру будет интересно. Не у нашего, у официального. Соседка снизу спрашивала, не ты ли таскал её кофе через вентиляцию. Я сказал, что ты в принципе не пьёшь кофе. Ты не пьёшь кофе?
Лёша медленно опустил руки на стол.
— Не пью. Сядь, Фима. Посмотри сюда.
Перед ним счёт фонда «Помощь сиротам системы Альфа Центавра» переливался цветом редкого оттенка — в учебниках бухгалтерии его называют «арестно-красным». Цвет был не сразу красный, а скорее пульсирующий — так пульсирует мизинец, когда дверь захлопывается на нём не вовремя. Вначале ещё надеешься, что обойдётся.
Фима тихо сел в кресло, не сняв плаща.
— Красивый, — сказал он осторожно. — Очень модный в этом сезоне. Я видел такой плащ у одной дамы в седьмом проходе. Лёша, что это означает?
— Это означает реакцию на твою интуицию. Помнишь, ты сказал, когда ставил последний ноль перед запятой? «Лёшенька, чуть-чуть больше — это ведь чуть-чуть больше».
— И я был прав, — Фима выпрямился, и помятый плащ принял на минуту достоинство мантии. — Чуть-чуть больше всегда лучше чуть-чуть меньше. Это математика. Не я её придумал.
— Математика для оптовых рынков. В международных финансах сорок миллионов кредитов — статистическая погрешность, ИскИн налоговой даже виртуальным веком не моргнёт. Сорок миллиардов — дыра в макроэкономике сектора. В эту дыру утром придёт сначала аудит Центробанка, потом служба внутренней безопасности фонда, а после них пожалует корпоративная разведка. Фонд держит «Старлайт-Капитал», а у «Старлайт-Капитала» аудит работает быстрее налоговой и душевнее тёщи.
Фима смотрел на красные цифры так, как смотрят на новость о том, что плащ на тебе краденый, а прежний владелец имеет вопросы.
— «Старлайт-Капитал»? — переспросил он.
Фима тихо выругался — впервые за это утро. В их с Лёшей жизни фамилия Костыль до сих пор означала только одно: не пересекаться.
— Лёшенька. А если мы им всё вернём? И напишем письмо, что это была системная ошибка?
— Вернём. В виде наших с тобой почек, печени и роговицы. Корпорация в таких случаях не штрафует — она разбирает должника на запчасти и выставляет результат на медицинскую биржу. На бирже неплохие цены на здоровых мужчин среднего возраста, я как-то по работе сводил баланс одной такой клиники.
Далеко, за смогом, заскулила сирена. Сначала на северном куполе, у диспетчерской башни. Через двенадцать секунд — Лёша считал — откликнулась со стороны южного.
У тётки Зины сверху транслятор резко выключили. В коридоре кто-то торопливо протопал к лифту. Через стенку, у двадцать четвёртой квартиры, прекратил гудеть дрон-уборщик — застыл, словно решая, что ему теперь делать с пятном кофе. Башня сектора Ж знала эти сирены не первый год и каждый раз притворялась, что её здесь нет.
Два полицейских перехватчика, похожие на бронированных ос, выскользнули из марева и пошли над сектором низко, на тихой тяге. Прожекторы сканеров мели по фасадам соседних башен методично, не пропуская ни тёмного окна. В одном из перехватчиков, как Лёша знал из прежних дел, сидел не пилот, а оператор. Оператор смотрел в шестнадцать экранов, слушал четыре канала и в эту минуту явно скучал больше, чем им двоим было страшно.
Фима снял с пакета влажную салфетку, заглянул внутрь, вздохнул и накрыл обратно.
— Это, между прочим, последние пирожки с осетром в моей жизни, — сказал он голосом, каким нотариусы зачитывают завещания нелюбимым внукам. — Туда, куда мы сейчас направимся, осетров не водят. Я уже навёл справки.
— Ты уже знаешь, куда мы направимся?
— Лёшенька, я тебя знаю двадцать лет. У тебя на лице написано «из системы» — крупными буквами, как у заведующего овощным гастрономом в восьмидесятые годы двадцатого века было написано «излишков нет». Так что отвечай — я себя уже готовлю.
Лёша впервые за утро коротко усмехнулся — одним углом рта, на четверть секунды.
— Из системы.
— Спасибо, что не заставил угадывать. И с одним посредником — ты бы в трезвом виде к нему и на десять метров не подошёл.
— Откуда знаешь?
— А кто ещё нас отсюда вытащит — Папа Римский?
Они стояли у окна. Перехватчик прошёл совсем близко — в стекле затряслось их отражение: два человека среднего роста, средних лет и средней привлекательности, и между ними, как невидимый ребёнок, висело обстоятельство в сорок миллиардов кредитов.
— Лёшенька, на Марс нам пути нет?
— С Марса выдают за два дня.
— На Венеру?
— С Венеры — за четыре. С выкупом на торгах.
— На спутниках Юпитера, говорят, климат…
— Фима. На спутниках Юпитера работают те самые корпорации — у них ты только что одолжил без отдачи и без расписки. Климат там тоже их.